От Мураками до Миядзаки: почему в Москве стало так много японского искусства

Выставки современного японского искусства в Москву привозили и раньше — и в галерею «Триумф», и к Гари Татинцяну, и в «Гараж», который открывала «Теория бесконечности» Яей Кусамы. Но все это были экспозиции намного меньшего масштаба: до осени-2017 здесь никогда не проходили сразу три больших проекта одновременно, панорамирующие азиатское искусство в целом.

В чем особенности этого искусства? По мнению Юко Хасэгавы, куратора 7-й Московской биеннале, у азиатских художников есть четкое ощущение времени — именно поэтому в Азии куда больше известных фотографов и режиссеров, чем, скажем, скульпторов или живописцев. Кроме того, японское представление об эстетике очень горизонтально. Искусство Западной Европы довольно строго делится на «высокое» (обитающее в музеях) и «низкое» (условно говоря, прикладное): предельно упрощая, картина — чтобы на нее смотреть, а стул — чтобы на нем сидеть. Не то в Азии: и картина и стул могут оказаться равнозначными художественными объектами, а музеи в европейском понимании там появились сравнительно недавно — в прошлом веке.

При этом мировое искусство для японских художников неотделимо от собственно европейского, и это очень хорошо иллюстрирует недавняя выставка Ясумасы Моримуры в Пушкинском музее. Японский Мамышев-Монро, он не только переодевается в звезд мировой поп-культуры, но и примеряет на себя образы важных европейских художников — пытаясь таким образом стать частью западного искусствоведческого канона. Это очень глубокое наблюдение над европоцентричностью современного мира: по сути, европейцы навязывают всем свою историю искусства и то, как вообще должен выглядеть арт-объект, — и главные кураторы мира последние двадцать лет пытаются придумать новые форматы для описания другой, не похожей на западную, эстетики.

Что до собственно японского искусства, то его невозможно понять без учета нескольких ключевых моментов — того, что Такаси Мураками называет «кавай» и «катастрофа». Трагические события прошлого века стали частью самоощущения нации и находят отражение во всех работах современных художников, парадоксальным образом накладываясь на легкий и забавный «кавай». Впрочем, в Японии сильно влияние не столько локальной поп-культуры — пусть и довольно мощной, — сколько поглотившего ее американского поп-арта: строго говоря, японское искусство сейчас представляет собой смесь из традиционного наследия, современной массовой культуры и как раз поп-арта.

«Японское искусство сейчас очень актуально не только в России, но и во всем мире. Интерес к нему подстегивают выставки в крупных институциях («Hokusai: Beyond the Great Wave» в Британском музее), тур по американским музеям «Infinity Room» Яей Кусамы, будущая выставка в Музее Ван Гога в Амстердаме о влиянии японской культуры на художника. Большую роль играет и предложение работ японских авторов на аукционах. В последнее время появилось много публикаций на тему колоссального влияния Японии на творчество художников импрессионистов и постимпрессионистов, что также вызывает повышенный интерес к данной культуре. Конечно, лучшее время для покупки любого искусства — это момент затишья, когда спрос и востребованность определенного направления, периода или автора либо начинает спадать, либо сохраняется на низком уровне, но как раз сейчас Япония снова входит в моду».

7-я Московская международная биеннале современного искусства

Называть биеннале исключительно японским проектом, конечно, было бы неправильно. Куратор порой намного более встроен в глобальный мир, чем художник, который готовит для международного рынка продукт, отсылающий к традиционной культуре. В биеннале участвуют совсем немного японских художников — из полусотни действующих лиц их всего 6, — тогда как русских, к примеру, 10. Однако неверно было бы ожидать, что проект Хасэгавы будет существовать вне японской искусствоведческой оптики: она очевидна — размытие границ между дизайном и высоким искусством (среди художников — дизайнеры Хуссейн Чалаян и Вики Сомерс), наличие современной поп-культуры (вплоть до скульптуры дуэта «Авроры, Зандер», изображающей уборщицу Airbnb) и глубокая любовь к традиции. На противопоставлении «старой» и «новой» культуры, собственно, и построен весь проект — хотя метафора «лесов» и «облаков» (мир милениалов с тотальным влиянием интернета и поп-культуры) оказывается довольно сложной, чтобы неподготовленный зритель мог с ходу ее считать.

Из проектов собственно японских участников можно отметить тихие и маленькие фейерверки Саяки Симады, танец с роботом японской звезды Мираи Мориямы и причудливые работы молодого художника Кодзи Наказоно, который прославился своей дипломной выставкой на всю страну, а потом вдруг пропал в океане: кажущиеся европейцам примитивными и плоскими, они содержат в себе абстрактные образы, фантастические пейзажи, отсылки к современным технологиям и рождают, по словам куратора, практически религиозное чувство.

«Выбор Юко Хасэгавы был не политическим жестом, а скорее результатом отбора претендентов. Осенью Экспертный совет выбрал 20 человек, каждый из которых мог бы способствовать развитию проекта. По итогам предварительных переговоров пятеро выразили готовность сделать Основной проект биеннале за год — и из них почти единогласно выбрали Юко Хасэгаву: все члены Экспертного совета были знакомы либо с ней, либо с ее работами.

Биеннале — международный проект, и искать здесь региональную специфику было бы неправильно. А обилие поп-проектов связано с одной из задач, поставленной куратору. Мы хотели, чтобы Московская биеннале заинтересовала профессиональную аудиторию. В Основном проекте этого года коллег не могут не привлечь новые работы Элиассона и Барни, созданные специально для Москвы. Вместе с этим мы с самого начала стремились, чтобы на биеннале пришли и простые зрители. Мы обсуждали это с куратором, и Юко Хасэгава согласилась. Вероятно, сочетание этих стратегий — ориентации одновременно на искушенную аудиторию и на массового потребителя — творческий метод госпожи Хасэгавы, которая стремится сделать этот проект интересным для всех. Совпадение же трех японских проектов во времени и пространстве нельзя объяснить ни чем иным, кроме улыбки Бога».