Книжная полкаПоэт Мария Степанова о любимых книгах

В РУБРИКЕ «КНИЖНАЯ ПОЛКА» мы расспрашиваем журналисток, писательниц, учёных, кураторов и других героинь об их литературных предпочтениях и изданиях, которые занимают важное место в их книжном шкафу. Сегодня своими историями о любимых книгах делится поэт, эссеист и главный редактор интернет-издания Colta.ru Мария Степанова.

Мария Степанова

Однажды близкий мне ребенок довел себя и родственников до слёз в магазине «Москва», повторяя: «Я хочу, хочу книгу — но не такую, а вовсе даже другууую!» Кажется, что-то в этом роде происходит с чтением в последние годы, по крайней мере, там, где речь идёт о художественной литературе. То, что так любят разные премии — большой европейского образца толстый роман, восемьсот страниц в переплёте, жизнь семьи в нескольких поколениях, в общем, что-то, слепленное по образцу Томаса Манна, Ромена Роллана, Голсуорси, далее везде.

Ещё во времена, когда все эти «саги о форсайтах» были свежей, только что из печати, новинкой, Осип Мандельштам пишет статью «Конец романа», где говорит, что эта лошадь кончилась — роман как жанр больше не работает. Наступило время, когда индивидуальная судьба уступает место массовой — время больших перемещений, больших человекоколичеств, оптовых смертей. И в таком макрорежиме отдельная человеческая судьба перестаёт интересовать. То, что произошло с толстовским Иваном Ильичом, перестаёт быть уникальным, утрачивает крупность или вес. Наша смерть и наша жизнь становятся погрешностью — чем-то, что при подсчёте теряется в округлениях.

Выдумка перестаёт работать. Документ оказывается интереснее, чем любая вымышленная история, не говоря уже о том, что слегка унизительным кажется покупаться на то, что кажется разводкой, — на сострадание придуманному котику с его голубой ленточкой. Но все же интерес к чужой судьбе — то, что вживлено нам в плоть: инстинкт сострадания и сопереживания умрёт разве что вместе с человечеством. Нам хочется, чтобы было интересно, — не очень понятно, как пристроить этот интерес к жизни малоубедительного персонажа, что с каждым десятилетием становится все картонней. То, что с ним конкурирует — живая реальность, где объектов для сочувствия, неизученных зон, невероятных историй даже слишком много — только выбирай. Перед читателем сейчас как никогда остро стоит вопрос о выборе: куда инвестировать свое внимание, доверие, эмпатию. Сочувствие делает невидимые вещи зримыми: мы направляем его на объект, как луч карманного фонарика, и он выступает из темноты. И выбор чтения в этом случае похож на систему краудфандинга — ты даёшь книге шанс существовать; так человек выбирает, кому перечислить свободные триста рублей — больному, независимому медиа, киношному стартапу.

А рядом развивается индустрия развлечений, которая не пытается нас обмануть и сказать, что в её подарочном наборе обязательно присутствует какое-то количество разумного, доброго, вечного, и достигает при этом невероятного совершенства, ювелирной какой-то выверенности. «Игра престолов» или новый «Твин Пикс» никого ничему не учит, он не пытается менять мир к лучшему. Это самовоспроизводящаяся машина, единственная задача которой — сохранить эффект неожиданности. Утверждение, что сериал стал новым романом, само уже стало общим местом — но вместо букеровского романа мы с радостью ныряем в последний сезон «Фарго», и это даже становится предметом гордости: мы хвастаемся друзьям, как накануне не спали до четырёх утра и смотрели новые серии чего-то захватывающего. За этим стоит логика потлача: это праздник потерянного времени, мы безрассудно и неразумно тратим время на вещи, в классической ценностной иерархии не значащие ничего или почти ничего.

Иерархии тоже меняются. Как-то даже неловко сказать, что ты зачитался и всю ночь провел над новым романом: это такое бабушкино поведение, так вели себя году в 1960-м. Читают, чтобы умнеть, знать больше и быть лучше; чтение перестало быть эротичным, зоной свободы и удовольствия. Уважение к чтению сохраняется, но наслаждение ищут где-то в других областях: читают зачем-то, с чёткими рабочими целями. Я, как человек старой формации, читаю запоем, сотнями страниц, так устроен мой ежедневный рацион. Но у моих тридцатилетних друзей зона удовольствия находится в каком-то другом месте — точно не там, где покупают и обсуждают книжки. А когда все собираются выпить и поговорить, то начинают с «Игры престолов». Чтение перестало быть территорией общности, как и территорией самоидентификации.

Зато становятся важными книги, вообще никак не связанные с логикой развлечения и зонами интересного. Когда старинные механизмы (саспенс, сопереживание, желание прожить чужую жизнь) используются другими видами искусств, интересным в литературе внезапно оказывается неинтересное. Вдруг становится важным то, что не намазано густым слоем внешней аттрактивности. И здесь как раз находится место книгам с моей книжной полки.