На севере диком — Россиев П.А.

Даль­ний Север, дикая пустыня… Куда ни обра­тится взор, везде видит топи и болота да голую землю, или гро­мады голых ска­ли­стых гор, вер­шины кото­рых вос­хо­дят к блед­ным небе­сам. Ничто не лас­кает глаза, ничто не лелеет слуха — ни соло­вьи, ни жаво­ронки, столь близ­кие сердцу рус­ского чело­века, не зале­тают сюда. Зима дол­гая, лето корот­кое, такое корот­кое, что про­мер­за­ю­щая земля не успе­вает ото­гре­ваться. Скупо улы­ба­ется солнце с дале­кого неба, по кото­рому то и дело ходят серые тучи, под­го­ня­е­мые вет­ром; ветру тут раз­до­лье широ­кое. Горы тем­неют, закры­вая собою, быть может, лазур­ные края, где ярко све­тит солнце и улы­ба­ется при­рода, где бла­го­ухают цветы и лег­кий вете­рок, пор­хая, шеп­чет что-то слад­кое, при­ят­ное… Лазур­ные края. О, нет, они далеко от этой дикой, без­от­рад­ной пустыни… Здесь все мрачно, тре­вожно, веет холо­дом и смертью.

Залегли топи и болота… В ред­ких местах видится сос­но­вый лесок, либо ель­ни­чек, либо коря­вая березка, при­ги­ба­ю­ща­яся к зеле­ному мху. В лес­ках пока­зы­ва­ются мед­веди, пома­хи­вая длин­ными пуши­стыми хво­стами бегают песцы, серые волки мель­кают меж дере­вьев, свер­кая гла­зами и скаля зубы на добычу. В боло­тах копо­шатся гады, на корот­кое лето зале­тают гагары, чайка носится с рез­ким кри­ком, будто она ищет кого-то и не может найти.

Велика эта пустыня. Про­тя­ну­лась она вширь и даль на сотни верст, обры­ва­ется у Белого моря на западе, у Ледо­ви­того оке­ана – на севере. Сурово Белое море, сту­де­ное, стра­шен Ледо­ви­тый океан. Грозно море, когда на смену сер­пеню (авгу­сту) при­хо­дит зар­ник (сен­тябрь) и с высо­ких гор поды­ма­ется буй­ный ветер, по-здеш­нему — “хвиюс”. Мечется, ревет, воет он, носясь над пусты­ней, раз­го­няет чаек и гагар по теп­лым гнез­дам, бурых мед­ве­дей, серых вол­ков и голу­бо­ва­тых пес­цов по бер­ло­гам и лого­вам и кида­ется к Белому морю. Хвиюс бала­му­тит море и оно бушует неми­ло­сердно, будто гро­зит этой пустыне, раз­би­вая реву­чие валы об огром­ные глыбы льда, гуля­ю­щего во мраке север­ной зимы. Ведь тут зима насту­пает рано — с зарником.

Зака­ты­ва­ется солнце, что све­тило почти три месяца днем и ночью. Зяб­кая поросль пожел­тела, свер­ну­лась под дыха­нием хви­юса. Стало сиверко (холодно). К концу зар­ника глу­бо­кий снег покры­вает пустыню, леде­неют горы, начи­нает завы­вать пурга. Ночь воца­ри­лась, и будет пра­вить она до Оме­льяна испо­вед­ника, кото­рый празд­ну­ется вскоре после Кре­ще­ния Гос­подня. До тех пор и солнце не взой­дет. Спо­лохи (север­ное сия­ние) одни ста­нут теперь оза­рять это мерт­вое цар­ство, пере­ли­ва­ясь целым морем все­воз­мож­ных цве­тов и будто бро­сая бес­чис­лен­ные искры на снеж­ный полог тундры-пустыни с ее тол­сти­ками (гор­ными кру­чами), наво­ло­ками (мысами) и слан­кою (очень мел­ким кустарником).

Сту­де­ное море, бушуя, сли­ва­ется с Ледо­ви­тым оке­а­ном, по серой поверх­но­сти кото­рого бро­дят ста­мухи (ледя­ные горы). При луне они похожи на вели­че­ствен­ные, ска­зоч­ные замки, чудес­ным обра­зом будто создан­ные из раз­но­цвет­ных кам­ней-само­цве­тов: крас­ных, голу­бых, янтар­ных, зеле­ных, жел­тых, пере­ли­ва­ю­щихся всеми цве­тами радуги… На оке­ан­ском про­сторе среди этих ледя­ных гор видны тюлени, пла­ва­ю­щие со сво­ими дете­ны­шами на тол­стых льди­нах, кача­ю­щихся на могу­чих вол­нах сво­бод­ной сти­хии. Спо­лох вспых­нет, оза­рит небо — тюлени выплы­вают на холод­ный берег и рез­вятся. Они здесь одни: охот­ни­чья стрела не кара­у­лит ластоногих.

Хвиюс то словно немного сми­ря­ется, то вновь начи­нает дуть со страш­ной силой, будит пургу, и снег кру­жится над пусты­ней и пре­вра­щает ее в пер­во­здан­ный хаос…

Вслед за груд­нем (нояб­рем) пожа­ло­вал сту­день (декабрь). Затре­щала Варюха, Савва завост­рил, Никола загвоз­дил. Мед­ведь в бер­логе еще глаз не откры­вал. Холодно. Спи­ри­дон по обык­но­ве­нию при­шел — солнцу бы пово­рот, а где оно, солнце-то? Еще с сер­пе­нем зака­ти­лось и до Оме­льяна не поды­мется со своей алой постели.

Но вот сУхий воро­тился. При­шел он, март, с дождями, с тума­нами, с непо­го­дою, да только уж веш­нею. Запы­хался март, дышит тяжело, пре­ры­ви­сто, но как ни дых­нет, все уж будто теплом…

Сам хвиюс как бы от него сто­ро­нится: знает ветер буй­ный, что не он друг и спо­спеш­ник марта, а полу­ноч­ник, шало­ник, побе­реж­ник — вот какие ветры. СУхий не на сиверко гнет, а на межон­ное время (лето). Про­ле­тье: Евдо­кея весну сря­жает, Гера­сим-гра­чев­ник, Алек­сей — с гор потоки…

Курятся туманы, падают дожди. Снег рых­леет и поне­многу осе­дает. К цве­теню (апрелю), гля­дишь, зачер­неют про­та­лины, над ними запры­гают грачи, закар­кают вороны, отзо­вутся гагары, чайки, сол­дат-птицы, буре­вест­ники, ноже­клювы и поморники.

Но Белое море по-преж­нему бушует, по-преж­нему раз­би­вает свои реву­чие валы о ледя­ные гро­мады, кото­рые к концу мая оно выне­сет в Ледо­ви­тый океан на необъ­ят­ный простор.

Тра­вень (май). Весна нако­нец улыб­ну­лась и дикой пустыне своею лас­ко­вой улыб­кой. Тундра сбро­сила с себя снеж­ный покров. Улегся хвиюс. Вон белым кру­же­вом сте­лется ягель, вон пока­за­лась и роб­кая травка. Коря­вая березка застен­чиво при­кры­ва­ется листоч­ками, сос­ня­чок и ель­ни­чек, смах­нув зим­нюю дрему и пуши­стый снег, зеле­неют как-то осо­бенно тор­же­ственно. И в этом роб­ком, сла­бом про­яв­ле­нии жизни рас­те­ний заклю­ча­ется, увы, вся кра­сота обшир­ной пустыни вес­ною. Ни селе­ний, ни хотя бы оди­но­ких изб не видать. Живут ли здесь люди? Или это край, забы­тый человеком?

Но, чу, раз­дался тре­вож­ный крик. Он раз­бу­дил пустыню. Это не крик гагары, или чайки, или дру­гой какой-нибудь птицы; это и не мед­ве­жье либо вол­чье рыка­ние. На зов отклик­ну­лось несколько малень­ких существ в таких же оле­ньих шку­рах и в оле­ньих шап­ках. Они споро под­ня­лись с земли, на кото­рой сидели в кру­жок, и пере­валь­ча­той поход­кой напра­ви­лись в сто­рону встре­во­жив­шего их крика. А оклик­нуло округу такое же стран­ное как и они суще­ство, сто­яв­шее на коле­нях перед оле­нем посреди тундры.

Он лежал на мху, кото­рый сплошь покры­вал тундру, и гла­зами, пол­ными слез, смот­рел на скло­нив­ше­еся над ним, оде­тое по при­меру вет­хо­за­вет­ных людей, суще­ство. Вет­ви­стые рога уми­ра­ю­щего живот­ного были заки­нуты на спину. Олень не дви­гался, только зад­ние ноги его с мяг­кими копы­тами время от вре­мени подер­ги­ва­лись. Живот­ное дышало мед­ленно и прерывисто.

Сто­яв­ший перед ним на коле­нях чело­век при­стально всмат­ри­вался в оленя, и его крот­кие серые глаза также роняли слезы, бежав­шие по смуг­лым щекам и теряв­ши­еся в завит­ках ред­кой бороды. Судо­рога нет-нет да и сжи­мала его лицо. Каза­лось, этот чело­век навсе­гда рас­ста­вался со своим луч­шим, вер­ным дру­гом, терял все, что до сего вре­мени его радо­вало и достав­ляло ему счастье.

— Уми­рает олень? — спро­сил один из них.

Сто­яв­ший на коле­нях ничего не отве­тил на вопрос, он даже не обер­нулся к подо­шед­шим таким же, как и он сам, людям.