Бык печеный, в боку чеснок толченый

Очередные «мемуары» журналиста Владимира Мальцева являются продолжением и дополнением книги «Жар-птица детства». На сей раз автор не только пишет о родных и близких ему людях, но и раскрывает новую грань своего творчества, представ в образе доброй стряпухи.

Повествование ведется от имени дедушки, который проводит с любимыми внучками кулинарные уроки, учит их поварскому искусству, застольному этикету, азам гостеприимства и обыденным кухонным делам, без чего немыслима настоящая, дружная и крепкая семья. Попутно проходят ненавязчивые беседы о семейном застолье, домашней трапезе, фамильных традициях и обычаях рода, превращенные девчонками в занимательную и полезную игру в заправских поварят. В то же время в книгу органично вписались ироничные, озорные и даже фривольные воспоминания о безалаберной студенческой жизни, когда автор не только варился в творческом котле, но и сам учился готовить съедобное варево, познавал кухню в разных аспектах и полном объеме. В итоге получился веселый и вкусный «капустник».

В одной книге – семейное чтиво, воспоминания, откровения, размышления, впечатления, наблюдения, юмор, сплетни, небылицы, байки, анекдоты, поварские советы, кулинарные рецепты, фирменные кушанья и именные блюда, названные в память о фамильной кухне, домашнем очаге, традициях рода, любимых и дорогих людях.

Поистине настольная книга для каждого дома и каждого дня.

© Мальцев В. Э., 2011.

В НЕКОТОРОМ ЦАРСТВЕ, В НЕКОТОРОМ ГОСУДАРСТВЕ

Словно юркий волшебный клубочек стремительно катится время вперед. Под темными лесами, под ходячими облаками, под частыми звездами, под красным солнышком. Не успел присесть на пенек и съесть пирожок, как повзрослели наши сыновья Костя и Рома. Закончили институт, получили специальности, обзавелись семьями. Роман женился на Ольге, а Константин на Оксане. Пошли детишки. На радость молодым. Да и нам с женой Галиной Ильиничной тоже счастье привалило. Как говорится, впали в детство и очутились в сказочном мире волшебства и фантазий.

Кажется, совсем недавно ощутил себя дедушкой. Вот появилась на свет Божий первая внученька – дочка Ромы и Оли. Проскакали резво годы Сивкой-буркой, вещим кауркой, встали передо мной, как лист перед травой. Только и ахнул. Учится Юленька уже в 3 классе. Потом родилась вторая. Утка крякнула, берега звякнули, море взболталось, вода всколыхнулось. Стала Настенька в школу собираться. А тут и третьей черед пришел. Облачается небесами, подпоясывается зорями, застегивается звездами. Скоро и Светочке пять годочков будет. Растут не по дням, а по часам, будто сдобное тесто на пышной опаре.

Красивые, добрые, ласковые, веселые, дружные, счастливые и славные девочки-припевочки. Ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать, ни пером описать. Самостоятельные, деловые, бойкие, шустрые, озорные, заводные, юморные, настырные и хитренькие. Помощницы деду Вове и бабе Гале. Правда, порой показывают свой норов. Сердятся, дуются, фыркают, когда дедушка читает «нравоучения». Хорохорятся: «Бу-бу-бу! Трох-типитох-кипитох!» Обзывают «пессимистом». Распевают дразнилку: «Хорошо живет на свете деда-пух, у него жена и внучки, сам лопух…» Но тут же ластятся. Шутят и нежно обнимают, называют лучшим другом. При этом иронично хихикают, кокетливо стреляют глазками, подмазываются и ангельским голоском успокаивают: «Да твои мы, дюдель, твои. Конечно, вылитые деда Вова!» Святые слова – точно божественный елей для моей души. Райское наслаждение.

Полетела птица-синица за тридевять земель, за синее море – океан, в тридевятое царство, в тридесятое государство. Принесла радостную весть. Одарил нас Господь еще одной внучкой – Катенькой, а нашего сына Костю и сноху Оксану – третьей дочкой.

ВАМ СКАЗКА, А МНЕ БУБЛИКОВ СВЯЗКА

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Собрались дед да баба вместе с внучками в светлой горнице. Уселись за столы белодубовы, за скатерти браные, за яства сахарные, за питья медвяные. Не жизнь – сказка! Вот Юлия Премудрая, тут Анастасия Прекрасная, здесь Светлана – Златовласка, это Екатерина – Ясно­ глазка. Дедушка Вова – Кощей Бессмертный, бабушка Галя – Царевна Несмеяна, а Бимка – кот Баюн.

На столе пыхтит самовар. На нем – бубликов связка. Смачно потягиваем из блюдечек душистый чай с молоком. Жуем пряники и сушки. Болтаем. Рассказываем разные сказки и смешные истории. Всем весело и радостно.

Маленькая Катюша блаженно лежит у меня на руках. Куксится, кряхтит, вертит головкой и рассматривает своими лучистыми синими глазенками дедушку с бабушкой. Тычет кулачком деду под нос, забавно складывая из пальчиков кукиш. Широко улыбается открытым ротиком, чмокает губками. Нежно мурлычу: «Катюшенька удала, кашу с маслом подала. Катюшенька хороша, стакан меду поднесла». Довольна, гулькает и воркует, хитро щурится и показывает язычок. Сестренки любуются малышкой и возбужденно хохочут.

Катенька устала и хочет кушать. Громко голосит и недовольно вскрикивает. Бабушка забирает ее у меня и уносит в спальню. Дев­ чонки тоже бегут за ними.

Чтобы не мешали крошке спать, увожу барышень в детскую комнату. Даю задание. Пока внучки увлеченно рисуют и пишут, потихонечку ухожу на кухню – надо приготовить ужин. Не успел заняться делом, как слышу Светин звонкий голосок: «Деда, ты где?»

Смотрю, и Настя с Юлей во всю прыть скачут за младшей сестренкой. Удивленно вопрошают: «Ты зачем бабушкин фартук надел? Стряпать собрался? Мы – тоже, мы – тоже!»

Улыбаюсь и объясняю, что фартук – это подарок папы Кости и мамы Оксаны, чтобы дедушка выглядел заправским поваром и за праздничным столом потчевал гостей разной вкуснятиной. Девчушки с любопытством рассматривают нарисованного на переднике потешного повара в большом белом колпаке набекрень и с поварешкой в руке. Смешно балаболкам. Хохочут, что похож на деда Вову.

Веселой «компашкой» располагаемся снова за столом. Продолжаем чаепитие. Пьем из блюдечек, по-старинному обычаю, травяной душистый чай с молоком. Вприкуску с черными сухариками, которые макаем сначала в водичку, а потом в сахарный песок (любимое яство детства), причмокивая от наслаждения.

Правда, бабушка Галя постоянно ругает за это баловство – зубы заболят. Понимаем, но украдкой, без нее, все-таки ухитряемся пососать сухарики, которые я наловчился делать из хлеба в духовке электроплиты. Внученьки нахваливают и спрашивают: «А как, деда, ты научился так вкусно готовить? Расскажи, деда, расскажи!»

НА ЗЛАТОМ КРЫЛЬЦЕ СИДЕЛИ

Прихлебываю чай, расплываюсь в улыбке и неспешно веду разговор. Таинственным голосом начинаю: «На златом крыльце сидели…» Девчонки притихли. Говорю о поварском мастерстве, кухне народов мира, семейных традициях, фамильных блюдах и кулинарии нашего рода.

Юленька, Настенька и Светочка слушают внимательно, с интересом. Порой прерывают. Вспоминают Муху-Цокотуху, которая угощала всех букашек, таракашек чаем из самовара – с молочком и крендельком. Читают наизусть другие смешные стихи Корнея Ивановича Чуковского. Пересказывают веселые мультфильмы про Чебурашку и крокодила Гену, кота Леопольда и настырных мышат, Волка и Зайца, Лунтика и Смешариков. Смеются, что Винни-Пух объелся в гостях у Кролика и застрял в норе, а Карлсон съел варенье у Малыша.

Но терпения хватает не на долго. Быстро допивают чай и убегают смотреть «мультики». Однако мой рассказ, видимо, задевает их за живое, притягивает словно магнит. И вскоре внучки просят продолжить разговор о семейной кухне.

Немного волнуюсь. Так как давно хотел об этом побеседовать с внучками, даже задумал написать книжку. Особенно после запавших в душу слов, вычитанных в уникальной «Книге русской опытной хозяйки», изданной в России в середине XIX века: «В каждом доме должна быть кулинария Отечества, кулинария родного края, кулинария своего рода и семьи».

Мудрейшая фраза. Глубоко запала в сердце. Тревожит, не дает покоя. Обзвонил родственников, получил от них обстоятельные письма на эту тему, рецепты, воспоминания. Основательно перелопатил кучу литературы, покопался в архивных записях, окунулся в далекие годы детства и юности.

СВЕТ МОЙ, ЗЕРКАЛЬЦЕ, СКАЖИ

Поставил перед собой благородную, но нелегкую задачу – возродить семейное застолье родственных душ, раздуть потухающий домашний очаг и тем самым сохранить связь поколений. Сделать это не по казенному, а с огоньком, озорством, детским трепетом и божьей благодатью. На фоне кулинарных уроков, превращенных внучками в занимательные и полезные игры, поучительных бесед за кухонным столом и откровенных воспоминаний наедине с собой.

В то же время хотелось созвать, хотя бы виртуально, всю большую родню на шумную и разудалую гулянку, какими славилась раньше Русь, да и наш дом тоже. Где много едят, пьют, поют, танцуют, пляшут, галдят, шутят, хохочут, ревут, хвалятся, изливают душу, перемывают косточки, талдычат о работе, спорят, хватаются за грудки, обнимаются, целуются. И снова веселятся. Гуляют раздольно, с размахом.

Надумал собрать также воедино рецепты кушаний, которые готовят близкие и любимые мне люди. Не только перечислить, как говорится, ингредиенты блюд, но и дать им звучные названия. Порой шутливые, прикольные, забавные, ироничные. Что в общем-то свойственно родным людям. Главное – именные, фамильные, семейные. Чтобы помнили потомки, чтили нас и наши кушанья. Но все тянул, откладывал, ждал творческого порыва. Спасибо, внученьки любимые воодушевили, подтолкнули. Отступать, как говорится, некуда. Вот и пришлось взяться за перо.

Перед сном внучки приносят мне зеркало. Объясняют, что волшебное: смотри, деда, и вспоминай свое житье-бытье. Целуют и, пожелав спокойной ночи, убегают спать. В доме тихо. Сижу один на кухне. На столе старая поршневая авторучка и чистые листки (компьютер для меня – темный лес, пишу по привычке чернилами – вижу в этом истоки творчества и вдохновения, общаюсь с бумагой словно с живым собеседником и давним другом, которому можно доверить все свои тайны, сокровенные мысли, излить душу).

Загадочно кручу в руках зеркало: «Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи – кем был деда, как он жил, слишком много ли грешил. »Только произнес магические слова, как понесло меня словно весенним половодьем в далекие-далекие годы детства и юности, в середину прошлого века.

Наберитесь терпения. Как говорится, это была лишь присказка, сказка ждет вас впереди.

ПОД БАБУШКИНЫМ ФАРТУКОМ, В ШАПКЕ-НЕВИДИМКЕ

В стародавние времена, когда реки текли молочные, а берега были кисельные, в некотором царстве, в некотором государстве жили-были дед да баба. Был у них внучонок Вова.

Жил-поживал, ума-разума набирал. Кулинарных техникумов не кончал. А в детстве вообще был равнодушен к кухонным делам, хотя поесть вкусненько любил. И до сих пор люблю. Тем паче, бабушка Мария Артемьевна стряпала превосходно. Да и отец Энгельс Михайлович, воевавший на Северном флоте, получив ранения и контузию, после окончания Великой Отечественной войны был назначен коком на корабле. Там и научился поварскому мастерству. Мама Наталья Константиновна тоже, переняв бабушкин опыт, ее кухонные уроки и наставления, готовила замечательно. Непревзойденным мастером кулинарных дел слыла дедушкина сводная сестра Дарья Матвеевна Цветкова, которая долгие годы работала в перворазрядных ресторанах.

Так что сам Господь повелел мне полюбить кухню. Безусловно, сказались гены, жизненные обстоятельства, семейные традиции. Тем не менее, до окончания школы готовить нормально не умел, да и необходимости в этом не видел. Жили мы с сестрами Ольгой и Любой в родительском гнездышке, в ласке и нежности, в тепле и уюте, в сытости и заботе. Нужды не испытывали, но и не шиковали. Скромно, но со вкусом, неприхотливо, но ядрено. По-домашнему, по-хозяйски, рачительно и экономно.

Держали подворье, скотину, птицу, пчел, огород. Как и большинство семей, проживающих в те годы в селе Новый Мултан Увинского района Удмуртии, в котором я родился и вырос. (Подробно о жизни нашей семьи и своих детских годах я написал в книге «Жар-птица детства»).

Всем хозяйством в доме заправляла баба Маня. Мы были на подхвате, хотя у каждого определились свои обязанности. Будучи маленьким, я, например, собирал на стройках щепки для растопки, шишки для самовара, привозил на тачке из лесу хворост, рвал траву и крапиву для поросят.

Вместе с сестренками Олей и Любой, двоюродными сестрами Галей, Людой, Верой и их братом Витей, когда подросли, пилили и кололи дрова, складывали в поленницу. Сажали и копали картошку, работали в огороде. Кормили кур и кроликов. Убирали навоз из хлева. Носили воду. Ездили на сенокос. Ходили за грибами и ягодами, рыбачили. Во всем помогали родителям. Кроме того, лет с десяти в летние каникулы я подрабатывал в лесничестве, а потом и в совхозе.

Росли самостоятельными, работящими, активными, но, можно сказать, под бабушкиным фартуком.

ПРИШЕЛ, УВИДЕЛ, ПООБЕДАЛ

Конечно, в школьные годы я мог приготовить глазунью, пожарить картофель, мясо, рыбу, сварить уху. Но делал это редко и неохотно.

Зачем, когда по утрам перед школой баба Маня вкусненько пожарит залитые яйцами макароны, после уроков в обед попотчует сочной тушеной картошкой и компотом из сухофруктов, а вечером побалует пельмешками. Перед сном приголубит, развеселит, успокоит. Расскажет несколько веселых историй, баек, прибауток, споет озорные частушки. Не жизнь, а малина.

На первый взгляд может показаться, что в нашем большом семействе все было безоблачно, словно в райских кущах. Безусловно, хватало житейских, бытовых проблем, горьких неурядиц и горест­ных моментов. Но благодаря бабушкиной «мудрой политике», ее «чуткому руководству», взаимопониманию, сердечной теплоте, душевному настрою, доброму юмору и оптимизму мы жили дружно, по-человечески. Как у Христа за пазухой.

После окончания школы меня, как активного юнкора, приняли на работу в редакцию увинской районной газеты «Путь Октября». В трудовой книжке появилась первая запись. Было это 11 июля 1966 года. Так начался мой творческий путь в журналистику. Жил в райцентре на квартире у тети Нюры, матери нашей учительницы физики Марины Андреевны Голубевой.

Утром и вечером питался там. Готовила тетя Нюра исправно. С бабой Маней, конечно, не сравнить, но сытно. Тем более, несмотря на то, что я не прочь почревоугодничать, к еде не привередлив и не щепетилен.

При этом всегда нахваливаю, не отказываюсь от добавки, чтобы хозяевам стало приятно. И сам сияю от удовольствия, когда мое угощение нравится гостям.

Да и кормила тетя Нюра от души, словно родного сына. Иногда за ужином перепадало по стаканчику браги, как она говорила: «Для аппетита, Володь».

Обедали с друзьями из редакции в столовой. Все было дешево и вкусно. Так что зарплаты в 65 рублей да небольшого гонорара вполне хватало не только на еду, но и на одежу, обувь, на подарки родным.

К ним ездил часто, на выходные. На автобусе за 30 километров. Бабушка всегда счастливо хлопотала, бегала от печки к столу. Весело и радостно щебетала, угощая меня разными лакомствами.

У НИХ «БУРДА МОДЕН», У НАС МОРДА БУДЕН

Кулинарные заморочки начались в общежитии, когда стал в 1967 году студентом факультета журналистики Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова. Москва круто изменила всю философию жизни.

В общежитии собралась веселая, озорная и безалаберная компания. Я оказался самым младшим, к тому же деревенским, наивным, доверчивым, скромным, покладистым пареньком. Беспечный, заводной, легко поддавался на разного рода предложения и авантюры, не задумывался о последствиях, видел жизнь в розовом цвете. Без гонора и претензий. Не гнушался подмести пол, выбросить окурки из консервной банки, заменить воду в позеленевшем графине, вымыть посуду, что-нибудь приготовить с голодухи. С детства был приучен. Воспринимал это нормально, по-дружески, без нервов и мата. С юмором, иронией и доброй ухмылкой.

После первой стипендии (32 руб. 50 коп.) завалились в шашлычную, хорошо кутнули. Через несколько дней оказались на мели. Вот и пришлось вспоминать все семейное кулинарное мастерство, взвалить на хрупкие плечи «поварский груз».

Пошмыгав носом, неунывающе усмехнулся, наскреб по карманам (в дырках под подкладом пиджаков) 10 копеек и рванул в гастроном через дорогу. Купил пакетик вермишелевого концентрата. Забежал в столовую, стянул горчицу, в газету завернул кусков тридцать хлеба (благо он тогда был бесплатно). И бегом в «общагу».

Выпросил у девчонок огромную кастрюлю. Быстро на газовой плите в общей кухне сварганил бесхитростную похлебку. На вид и вкус – терпимо. Не сравнишь, безусловно, с блюдами из изысканного журнала. Как говорится, у них «Бурда моден», а у нас морда буден. Что поделать.

БРЕНЧАЛИ ТАРЕЛКИ, ЗВЕНЕЛИ СТАКАНЫ

Притащил миску в комнату, поставил на стол. На манящий аромат, исходящий из посудины, приперлась голодная орава студентов. Сначала все скептически смотрели на мое варево, ерничали и зубоскалили. Но, как говориться, голод не тетка. Тем паче, дурманящий дух сводил с ума пустые животы.

Зазвенела посуда, забренчали ложки. Хлебали смачно, причмокивая. Остальные лакали живительный бульон из пивных кружек, которых было полно в комнате. Брали в качестве сувениров из баров и ларьков. Из них пили водку, чай, суп. Уникальная посуда. Одна и сейчас хранится в домашней коллекции на память о студенческой жизни.

С тех пор за мной закрепилась слава заправского повара. Еще бы! Нежданно-негаданно на вечно голодных лоботрясов свалилась манна небесная.

Всякого довелось испытать за годы учебы. И голодали по несколько дней, зло ворочаясь на кровати. Выковыривали из чинариков вонючий табак, чтобы скрутить «козью ножку», едким дымом затуманить мозги и заглушить урчание в животе. При этом еще пижонил – важно посасывал трубку, которую подарил мне венесуэльский друг Омар. Пили воду из крана, вычитав в газете, что ведро воды заменяет 100 граммов черной икры.

С упоением читали вслух выдержки из романа Алексея Толстого «Князь Серебряный» и рассказа Владимира Гиляровского «Москва и москвичи» о разудалой русской душе, пирушках в царских палатах и щедрых застольях дореволюционной Москвы. Таким образом хотели утолить голод, но получалось наоборот. Лишь раззадоривали себя и смачно глотали слюнки.

Собрав последние силы, после занятий умудрялись еще разгружать вагоны, чтобы заработать на пропитание. Как-то всю ночь таскали тюки с ватой и паклей. Вроде бы не тяжело, но к утру еле ноги волочили. А предстояло еще перенести около сотни мешков с финским сухим молоком.

От усталости аж шатало, мутнело в глазах. Один бумажный пакет упал и лопнул. Порошок рассыпался. Не удержались, набросились и горстями запихивали в рот. Охранник одурел, пожалел нас и принес ведро воды с ковшиком. Дорвались. Даже сейчас при виде сухого молока выворачивает наизнанку.

КОРКА хлеба и немного Н2О

В другой раз довелось таскать на товарной станции кули с итальянским моющим средством для грязной спецодежды. Намаялись за ночь. Опять кто-то уронил мешок, из которого на землю бойко побежали белые «червячки», очень похожие на рожки. Только отведать их было нельзя. Но все-таки напичкал карманы этим заморским мылом. И впрямь пригодилось. Не только стирали одежду, но и мылись в душе. Положишь на голову две-три «макарошки» и весь в пене. Приспособились таким образом прямо на себе стирать нейлоновые рубашки и «вечные» капроновые носки.

Хранили этот товар в шкафу, рядом с посудой, чайником, сковородой. К нам в гости часто заходили монголы, так как один из них, Юндэндорж, жил в нашей комнате. Однажды его земляк Цасчихэр, громко и гортанно бормоча, бесцеремонно открыл шкаф, залез пальцами в банку и запихал «макароны» себе в рот. Заплевался, замахал руками. Подбежал к столу и, схватив графин, глотнул воды.

От ужаса вытаращили глаза: изо рта испуганного монгола клокотала пена. Первым не выдержал Юндэн. Он бойко тараторил на своем языке и хохотал. Мы тоже рассмеялись. Цасчихэр выплюнул мыльную гадость и расцвел в улыбке. Пришлось всю ночь писать ему курсовую. Получив пятерку, он щедро отблагодарил нас в чебуречной. Замечательный друг. Это он, узнав, что у меня родился сын, устроил пир по-монгольски. Подарил со своего плеча национальный халат, а маленькому Костику подписал открытку с приглашением погостить у него в юрте.

С увлечением и азартом участвовали в массовках на съемках фильмов в киностудии «Мосфильм». Платили по три рубля. Снимался в ленте «Весна на Одере». Одели в солдатскую форму, нацепили медаль, дали автомат, загримировали. Стоял в карауле у входа в землянку, где шли переговоры генералов. К сожалению, при монтаже эту сцену вырезали. Просматривал множество раз киноленту, но себя на экране так и не обнаружил.

Зато созерцал в павильоне многих знаменитых артистов. Необычно и смешно было смотреть на них в буфете в перерывах между съемками. За столиком вместе пили пиво, ели сардельки, курили и мирно вели разговоры гестаповец, советский офицер, военнопленный и полицейский. Насквозь пропитался творческим духом и атмосферой артистизма.

НА БЛЮДЕЧКЕ РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА

Заработанные деньги быстро спускали. Обжирались в чебуречной или пельменной. Как маленькие дети, любили ходить в Парк культуры и отдыха имени Горького (ЦПКиО). Резвились, развлекались. Катались с американских горок, на электромобилях, стреляли в тире, хохотали в комнате смеха. Пили чешское пиво и ели замечательный, вкусный люля-кебаб. Всего за 45 копеек. Здесь же обмывали ромбики и дипломы после выпускного торжества в МГУ.

Снова – зубы на полку. В таких случаях я «куркулил» – припрятывал горсть мелочи. Покупал продукты: бульонные кубики (10 штук – 50 копеек), концентраты, плавленые сырки, консервы, картошку.

В основном, конечно, питались в студенческой столовой, где можно было вкусно и дешево потрапезничать. По утрам наспех заглатывали в факультетском буфете по две-три свиные сардельки с горчицей. Прямо со шкуркой. Жалко выбрасывать. Сочные, свежие, из настоящего мяса. Все качественное, экологически чистое, без добавок и заморской заразы. Колбаска ароматная, с чесночком. Особенно любили «чайную», недорогую. Учеба пришлась как раз на расцвет брежневского застоя и осталась в памяти неким райским волшебством золотой эпохи.

В столовой брали обычно по большой тарелке наваристого горохового супа из свиных голов (с тех пор любимое блюдо). Стоила полная порция 5 копеек. Наворачивали за милую душу, густо намазывая горчицей толстые ломти булки. За разговором не замечали, как уминали кусков по двадцать. Кроме хлеба, бесплатно накладывали из тазиков в тарелки свежую или соленую капусту, иногда винегрет. Наливали чай, правда, без сахара, который при случае, отвлекая молоденькую раздатчицу, ухитрялись тихонько стибрить. Наедались до отвала. И всего на двадцать копеек вчетвером.

Даже в безденежье всегда находили выход из голодного тупика. Выбивали в кассе за 3 копейки один гарнир. Скромно подходили к раздаче. Сердобольные женщины в белых одеждах, жалостливо поглядывая на нас, с добродушной улыбкой и многозначительным вздохом наполняли большую тарелку картофельным пюре или макаронами. При этом обильно сдабривали «сногсшибательной» подливой от мясных блюд. Ели медленно, со смаком и удовольствием.

Балдежное было время. Не коммунизм, так уж точно развитой социализм!

СКАКОВЫЕ ЛОШАДИ АЗАРТА

Порой промышляли на ипподроме. В основном, конечно, просаживали последние деньги. Иногда везло. Ставили на фаворитов в двойном заезде. Выигрыш небольшой, но надежный. Рублей 8–15. И то были рады. Пили пиво, закусывая плавлеными сырками. Особенно очумел от бегов Павел. Даже на лекциях он чертил схемы, таблицы, что-то анализировал, сопоставлял программы, результаты, знал всех наездников, лошадей. Можно сказать, свихнулся.

А когда, поставив на темную лошадку, выиграл 628 рублей, совсем помешался на бегах. Занятия бросил, перешел на заочное. Но больше так много не снимал. В тот же раз мы замечательно погуляли в ресторане «Бега».

Часто ходили на хоккей, футбол. В те добрые старые времена на стадионах было спокойно. В буфетах продавали пиво, коньяк, шампанское. Да и с собой все приносили. Заранее готовили бутерброды, закуску, выпивку.

Кучковались компаниями. Пили за забитый гол, за пропущенную шайбу. За победу, за поражение. Орали, кричали. Но не переходили грань дозволенного.

Никаких беспорядков, хулиганских выходок. Все мирно, чин-чинарем. Даже болельщики противоборствующих команд становились друзьями. И все вместе поднимали тосты за успехи советского спорта.

Теперь же не отдохнуть, не поболеть. Вместо любителей спорта – фанаты, вместо игроков – легионеры-наемники, которые плевали на патриотизм и выходят на поле не забивать голы, а набивать карманы.

НА ВОСТОКЕ – ДАМАНСКИЙ, НА ЗАПАДЕ – НЕДОМАНСКИ

С нетерпением ждали открытия чемпионата мира по хоккею. Этот вид спорта пользовался фантастической популярностью. Узнавали в лицо и помнили пофамильно не только советских хоккеистов, но и канадских, чехословацких, финских, шведских. Тем более, наш факультет закончил Владимир Юрзинов, который впоследствии долгие годы успешно тренировал победную сборную. До сих пор хранятся в моем архиве открытки знаменитых спортсменов той поры: Александрова, Альметова, Локтева, Рагулина, Ромишевского, Фирсова, Старшинова, Якушева, братьев Майоровых, Коваленко, Зингера, Харламова, Петрова, Михайлова, Третьяка и, конечно, моего однофамильца Александра Мальцева.

В дни матчей в «общаге» с утра занимали места в комнате отдыха, оставляя на стульях записки со своими координатами. По вечерам этажи гудели у телевизора от забитых или пропущенных шайб. Вскакивали, орали, кричали, обнимались под азартный комментарий Николая Озерова. Это был некий праздник души!

Смотрели в «живую» московское турне канадских профессионалов, радовались победе советской сборной.

Случалось, горевали. Особенно не клеилась игра со сборной ЧССР. Все чаще и чаще проигрывали чехословакам в ответственных матчах. Но в итоге везло. С большими потугами, нервами все-таки становились чемпионами. По этому поводу ходила частушка: «Не за то медали дали, что мы чехам проиграли, не за то медали дали, что мы шведов обыграли, а за то медали дали, что шведы чехов обыграли».

Гуляла и другая шутка, связанная с политикой. После событий в Чехословакии в 1968 году, когда демократия и свобода были раздавлены советскими танками, и боевых действий на китайской границе в 1969 году болтали: «На востоке – Даманский, а на западе – Недомански». (Даманский – остров, на котором произошли кровавые события в стычке с китайскими провокаторами, а Недомански – известный хоккеист сборной ЧССР, которая также в те годы не давала нам покоя).

БУЛЛИТ НА ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЕ

Важные матчи заканчивались поздно ночью. Потом еще долго спорили, чуть до драк дело не доходило от разбора раскаленной игры. Так что утром порой было не до занятий. Не посещали факультет или от радости (победа), или от горя (поражение). Обычно все сходило с рук. Только вот не давал житья с перекличками отставной полковник, который преподавал гражданскую оборону. Он считал этот предмет самым главным и держал нас в казарменных условиях. Занимались у него одни парни. Девушки проходили курсы медсестер.

После очередной игры наша компания не пришла на занятия. «Гробовщик» (сокращенно от гражданской обороны) устроил перекличку: «Алехин». «Я». «Иванов». «Тут». «Кацман». Все молчат. Снова зычный голос: «Кацман». Кто-то выкрикивает: «Это девушка». Полковник ошалело смотрит и строго произносит: «Это я еще проверю». Парни ржут.

Доходит до моей фамилии. Шумок нарастает. Он переспрашивает: «А где Мальцев?» Один остряк встает и серьезно докладывает: «Мальцев сейчас на чемпионате мира по хоккею в Швеции. Признан лучшим нападающим и вчера был на приеме у короля. Еще не прилетел». В аудитории стало тихо. Полковник тоже молчал, подергивая головой. Потом облегченно вздохнул: «Да, он вчера такую шайбу закатил. Залюбуешься!» Расчувствовался, смахнул слезу. Парни фыркали от смеха.

На следующих занятиях он относился ко мне словно к маршалу. Хвалил. Ребята своими шутками подливали масла в огонь. Устроили сущий балаган. Однако, когда я пропустил еще одно занятие, полковник разошелся: «Не посмотрю, что чемпион! Объявляю выговор в свою записную книжку». Это, на его взгляд, считалось высшей мерой наказания. Прекрасный был старичок.

ЧЕРНАЯ ТОЧКА НАУЧНОГО КОММУНИЗМА

Не менее забавная история произошла на занятиях по научному коммунизму. Тогда этот предмет был, пожалуй, самым главным наряду с историей КПСС, политэкономией, диаматом и истматом (диалектический и исторический материализм). Преподаватели оказались с других факультетов и относились к журналистской «братии» со всей строгостью. Опоздания, а тем более пропуски лекций и семинаров сурово карались.

Не зная о таких драконовских законах и не думая о последствиях, несколько человек поступили легкомысленно: после ударной работы в стройотрядах решили продолжить каникулы в сентябре. Получив негласную поддержку в учебной части, я тоже съездил к родителям в Новый Мултан. Тогда и познакомился с будущей женой Галиной.

Вернулся в Москву. Пришел на занятия по научному коммунизму. Злорадная преподавательница с презрением взглянула на нашу «шайку» и публично прочистила нам мозги. А потом выдворила посрамленных прогульщиков из аудитории и ехидно произнесла: «Освобождаю вас от занятий, встретимся на зачете. Поставлю на вашей журналистской судьбе черную точку. Вот тогда уж запомните мой «коммунизм» на всю жизнь!»

Нет так нет. Не придали угрозам никакого значения. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Даже обрадовались, что на занятия ходить не надо.

И вот наступил день зачета. Я смирился и даже не поехал на факультет. Дежурил по этажу в общежитии. Возился на кухне. Вдруг в холле раздался телефонный звонок. Слышу в трубке взволнованные голоса друзей: «Бери зачетку и дуй на факультет. Потом все объясним!» Быстро оделся и поехал, не ведая, что ждет меня обалденный сюрприз.

Оказывается, вместо желчной «доцентши» зачет принимал старенький и добродушный профессор. Взглянув сквозь пенсне в журнал, он деликатно поинтересовался, что за жирные черные точки стоят напротив фамилий отдельных студентов. Ответ моего юморного друга ошеломил не столько преподавателя, сколько всю аудиторию: «Это зачет-автомат за активную работу на семинарах!» После очумелой паузы из разных рядов понеслись слова подтверждения. Старичок хитро вздохнул: «Давайте зачетки!» Когда я спешно прибыл на факультет и узнал о чудесах, тоже тихонько подсунул зачетную книжку.

Всю дорогу до «общаги» талдычили только о коммунизме. Гоготали и благодарили Юрку, который сообразил ляпнуть про зачет-автомат.

ЛЕВЫЙ МАРШ СОВЕТСКОГО ПРАВА

В следующем семестре я взялся за ум. Писал рефераты, постоянно выступал на семинарах. За что и получил по научному коммунизму «отлично». Без сдачи экзамена. Замечательной души оказался профессор, благодаря которому я почувствовал, что такое настоящий коммунизм. И не только научный.

А вот с занятиями по советскому праву оказались в «неправовом поле». Преподаватель тоже был не наш, а с юридического факультета и смотрел на журналистов со своей колокольни, мягко говоря, предвзято. Читал он курс по Конституции СССР. Восприняли его тоже с долей иронии, отнеслись к предмету несерьезно и высокомерно. Подумаешь, Основной Закон. Да мы его в два счета! Поэтому на лекциях толком не слушали, играли в «морской бой», «крестики-нолики», резались в «дурака». До того обнаглели, что додумались свалить зачет досрочно.

Тут и началось. Преподаватель задавал четкие вопросы по статьям Конституции, а мы по привычке разглагольствовали, несли «отсебятину». Дотошный юрист требовал конкретики, точной формулировки закона. Не слушал нашу ересь, ехидно усмехался и молча швырял «зачетку».

Одному лишь монголу повезло. На вопрос: «Сколько союзных республик входит в СССР?» тот, услышав со всех сторон подсказки, гордо выпалил: «Пятнадцать!» Преподаватель расцвел в улыбке: «Вот как надо знать Конституцию СССР. Берите пример с иностранца. И пошли вон! Чтобы духу вашего не было».

Посчитали это оскорблением «всезнающих» журналистов, своеобразным бесправием по советскому праву. Но быстро остыли.

С большими потугами и нервами зачет все-таки сдал. С седьмого или восьмого захода. Зато Конституцию СССР выучил наизусть. Думал, что на всю жизнь. Однако в 1977 году был принят новый Основной Закон Советского Союза. Работая в редакции «Марийской правды», пришлось опять изучать его на политзанятиях и в школе марксизма-ленинизма. А вот нынешнюю Конституцию России, думаю, немногие и в руках держали.

Немало было и других курьезов. Некоторые из них описал в юмористических рассказиках и опубликовал в книге «Кудрявая лысина».

ПТИЦА СЧАСТЬЯ ВЫБРАЛА МЕНЯ

Вырвавшись на свободу в Москву, частенько гуляли на полную катушку. Умели и душу отвести, и учились хорошо, сессию сдавали нормально.

Дорвался до книг. Я и в детстве много читал. Даже Большую Советскую Энциклопедию штудировал, выискивая «забавные» слова, повышая свой уровень. В университете была отличная библиотека, прекрасные «читалки». Рядом с факультетом – библиотека имени В.И. Ленина.

С упоением слушал лекции по античной, зарубежной и русской литературе. «Набросился» на авторов Возрождения, классиков. Старался как можно больше впитать в себя все, что давали в МГУ замечательные профессора и преподаватели.

От всего сердца благодарен Дитмару Эльяшевичу Розенталю, Елизавете Петровне Кучборской, Владимиру Даниловичу Пельту, Семену Моисеевичу Гуревичу, Владимиру Александровичу Архипову, Юрию Филипповичу Шведову, Александру Васильевичу Западову, Рафаилу Павловичу Овсепяну, Элеоноре Анатольевне Лазаревич, Александру Львовичу Мишурису, Борису Ивановичу Есину, Александру Васильевичу Калинину, Марине Ивановне Алексеевой, Евгению Александровичу Блажнову, Наталье Ивановне Формановской, Эмме Яковлевне Левиной, Ивану Васильевичу Кузнецову, Илье Владимировичу Толстому, Людмиле Евдокимовне Татариновой, Владиславу Антоновичу Ковалеву, Льву Власовичу Рахманину, Тамаре Васильевне Шанской, Станиславу Вацлавовичу Рожновскому, Льву Арсеньевичу Истомину, Юлию Абрамовичу Бельчикову, Алексею Павловичу Киселеву. И, конечно, всеобщему любимцу, «вечному» декану и родному отцу Ясену Николаевичу Засурскому. Сколько еще громких и славных имен!

Какое же выпало счастье общаться с этими талантливыми учеными и великолепными учителями, набираться у них умаразума на факультете журналистики МГУ.

СЕЙЧАС РАЗДЕНУСЬ И НАЧНЕМ

До сих пор снится учеба в МГУ. То сдаю экзамены и зачеты, то слушаю в аудитории лекции, то общаюсь на кафедре с удивительными педагогами, которые отдавали нам, разгильдяям и лоботрясам, все свои силы, знания и опыт, чтобы сделать из непутевых и еще неоперившихся птенчиков не только профессиональных журналистов, но и настоящих советских людей. Разве можно оценить их влияние на формирование меня как личности, журналиста, публициста, общественного деятеля?

Это люди давно ушедшей эпохи. Воистину интеллигентные, образованные, культурные и благородные. Одновременно простые, порядочные, человечные, с мягким юмором и доброй иронией. Остроумные, не прочь повеселиться, приколоться, разыграть.

Недаром про них ходило множество шуток, прибауток и баек. Приведу лишь единственный анекдот.

Сказывали, что у нашего преподавателя состоялась свадьба. Студенты прознали про его женитьбу и перед началом занятий громко шушукали, судачили и ерничали по этому поводу. А один шутник даже заключил пари. Спорю, говорит, что наш многоуважаемый молодожен опоздает, впопыхах швырнет пальто на стол и произнесет ту же самую фразу, которую ласково шепнул на ухо молодой жене в первую брачную ночь.

Все заговорщески притихли. Прозвенел звонок. А минут через 15 вбежал запыхавшийся доцент и одним духом выпалил: «Извините за опоздание, сейчас разденусь и начнем!» Студенты повалились от хохота на столы. Преподаватель ничего не мог понять, растерянно мигал глазами. Когда ему объяснили о причине смеха, он громко воскликнул и с радостным возгласом: «Подождите, расскажу на кафедре» выскочил из аудитории точно ошпаренный.

Дети застоя – инвалиды перестройки

Несмотря на старания, эзоповский язык и, в определенном смысле, гражданское мужество отдельных преподавателей вдохнуть в нас свежий ветер «вольнодумства», научить самостоятельно мыслить, ориентироваться в сложной обстановке, моментально принимать адекватные решения, достойно и с честью выходить из любой ситуации, отстаивать свою точку зрения, вести диалог и дискуссию, следовать во всем лучшим традициям русской и советской печати, наши мозги были засорены идеологическим «мусором», политической трескотней и закостенели вместе с обществом. В те годы мы жили в основном в мире иллюзий, эйфории и всеобщего ликования.

Правда, потом жизнь хорошенько потрепала, пообтесала, выбила дурь и привела в чувства. Вот тогда-то взыграла кровь свободы и независимости, которую все-таки сумели влить в нас замечательные преподаватели. В связи с этим на ум приходят чудесные стихи: «Когда бы ветер продувал мозги, не фигурально, а буквально зримо, тогда не видно было бы ни зги от глупых мыслей пролетавших мимо». Сказано здорово. Жаль, что автора запамятовал.

Но все равно мы остались такими же наивными, прямолинейными, доверчивыми, зацикленными, закомплексованными и «вакуумными» детьми брежневского застоя. Со своей моралью, нравственными устоями, идеалами, принципами, верой, патриотизмом и высокой ответственностью. Поэтому оказались чужими, неприкаянными в родном Отечестве, не вписались в рамки дикой, базарной демократии. Не могу говорить так о всех студентах нашего выпуска. Это мое личное, может быть, субъективное мнение. Скажу лишь, что со мной подобные метаморфозы произошли.

Чего только не было в период учебы в МГУ. И плохого, и хорошего. Натерпелись с нами преподаватели, но, ей-Богу, не зря. Низкий им за это поклон!

КАК ЗАЖИГАЮТ ЗВЕЗДЫ

На факультете познавали не только азы журналистики, вникали в суть марксистско-ленинского учения о печати («марлен»), штудировали теорию и практику советско-партийной печати («тыр-пыр»). Большое внимание уделялось практике. Выпускали учебную газету «Журналист». Вела курс Лилия Ивановна Портянкина. Это она привила нам интерес к полиграфии, типографскому производству. Через много-много лет я тоже стал преподавать данный предмет студентам отделения журналистики Марийского госуниверситета.

Первый номер посвящался вузам Москвы. Мне достался Всесоюзный государственный институт кинематографии. Поехал во ВГИК, на встречу с известной актрисой Тамарой Федоровной Макаровой, женой Герасимова. Самого Сергея Апполинарьевича не застал, он был на съемках нового фильма. Тамара Федоровна угостила чаем, затем познакомила с миленькой и скромной девушкой – Наталией Белохвостиковой.

Провел в творческой мастерской целый день. Пообщался с Наташей. Разговаривал с другими студентами, узнал много интересного, нового. Интервью напечатано под заголовком «Как загораются звезды». Получилось немного наивно и по-детски, но искренне, с душевной теплотой и любовью.

Изредка перезванивались с Наталией, но потом она надолго исчезла из Москвы, находилась на Байкале на съемках нового фильма Сергея Герасимова. Вскоре на экраны страны вышел очередной шедевр великого режиссера – кинокартина «У озера». В главной роли снялась «открытая» мной звезда Наталия Белохвостикова. Было приятно. Произошло это в конце 1968 года.

Частенько перечитываю то дорогое для меня интервью, вспоминаю студенческие годы. Когда вижу Наталию на телеэкране, по-прежнему не перестаю любоваться ее красотой и восхищаюсь светлым талантом. Горжусь, что первым «зажег» яркую звезду.

ЛУЧШЕ ГОР МОГУТ БЫТЬ ТОЛЬКО ГОРЫ, НА КОТОРЫХ СТОИТ МГУ

Жили мы сначала в пятиэтажке на Ломоносовском проспекте, а потом в высотном здании на Ленинских (Воробьевых) горах. В студенческом городке было все. Дворец культуры, кинотеатр, кафе, столовые, буфеты, службы быта, почта, сберкасса, магазины, киоски, поликлиника, профилакторий. Рядом – шикарный спортивный комплекс.

Факультет журналистики располагался в самом центре Москвы в старинном университетском особняке. Приходилось далеко ездить. Почти через всю столицу. Добирались с пересадками, мучениями и заморочками. Утром штурмом брали переполненный троллейбус. Толкались, ругались, бывало, дрались. Отрывали пуговицы, рукава.

Однажды в давке, засунув кому-то меж ног портфель, с силой ухватился за поручень в надежде протиснуться. Но запрыгнуть не успел, дверка захлопнулась, троллейбус двинулся. Не разжимая руки, лихо скакал по обочине дороги несколько метров и зверски орал, пока перепуганный водитель не остановился, не вышел из кабины и не втолкал с помощью хохочущих пассажиров меня в салон.

Проехав три-четыре остановки в прессованном состоянии, шумной шарагой вываливались у метро. Здесь начинались другие приключения.

Людская лавина занесла нас в подземелье. Подошел поезд. Ринулись дикой толпой в двери. В меня вцепилась девчонка из нашей группы. Сами каким-то чудом запрыгнули, а вот туфля с ее ноги свалилась и упала на перрон. Смеясь, вышли на следующей станции. Однокурсница с друзьями остались сидеть на скамейке, а я вернулся назад. Нашел туфлю, привез и под гоготание парней торжественно вручил ее растерянной даме. На занятия все-таки успели.