СпецпроектыКак отличить хороший перевод от плохого

Главные литературные споры этого года связаны с иностранной литературой. По случаю выхода книг Рэя Брэдбери «Мы — плотники незримого собора» и Харуки Мураками «Мужчины без женщин» мы поговорили о новых изданиях зарубежной прозы и поэзии с переводчиком, лингвистом и редактором.

В беседе участвовали Максим Немцов, переводчик книг Пинчона, Хаксли, Буковски, Керуака и других англоязычных поэтов и прозаиков, Нина Назарова, главред интернет-издания о книгах «Горький», и Ася Боярская, лингвист, специалист по искусственному интеллекту.

Гости собрались во флагманском бутике Nespresso на Большой Дмитровке, 13.

Боярская

Максим

Немцов

переводчик книг Пинчона,

Хаксли, Буковски, Керуака

Назарова

главред интернет-издания «Горький»

Как издательства решают, что переводить?

максим: Издательство принимает решение, основываясь на огромном количестве параметров, от маркетинга до личных предпочтений ответственных редакторов. Это самое общее, что можно сказать.

нина: Иногда это бывает сюрпризом даже для самих переводчиков. Характерная история: я знаю случай, когда переводчица в своей рецензии на оригинал написала буквально следующее: «Шансы на перевод этого романа, как мне кажется, у нас ничтожно малы». И годом позднее она же его в соавторстве перевела.

максим: Есть случаи редакторской магии, но, как правило, это невидимые миру интриги.

нина: Переводчик может предложить книгу редактору?

максим: В советское время, как правило, переводчики приносили в клювиках издателю свои работы. Сейчас это происходит реже, зато бывают удивительные случаи. Зимой в «Эксмо» должен выйти роман Эдриана Джонса Пирсона «Страна коров», который в прошлом году прогремел по всему миру, — думали даже, что его написал Томас Пинчон под псевдонимом. Я его прочитал и написал рецензию. Через неделю после этого выяснилось, что, пока я ее читал, «Эксмо» покупало права на роман. Пирсон, зная русский язык, прочел мою рецензию и договорился с издательством, чтобы переводил я. Пришлось читать второй раз.

ася: В Советском Союзе переводчики приносили работы в клюве, потому что система книгоиздания была совершенно другой.

максим: Мало кто помнит всю историю проникновения Мураками в русский язык. В 1990-е Мураками уже прогремел в Сети, но для того, чтобы убедить издателей, потребовалось предисловие Макса Фрая. Потом, уже в начале нулевых, он захватил массовое воображение. А вообще говоря, шансов намного больше у лауреатов сколь угодно абсурдных премий. Шансы есть, конечно, у новинок. Никаких или очень мало — у хороших писателей, которые остались на дне издательских портфелей.

нина: На самом деле, как ни парадоксально, шанс быть переведенными имеют даже книжки, которые уже есть на русском. Существует культура повторных переводов. Сейчас выходит второй том «В поисках потерянного времени» Пруста в переводе Елены Баевской — и это уже третий перевод романа на русский. Есть десяток вариантов «Войны и мира» на английском. Каждому поколению нужен новый перевод классики.

максим: Перевод русской классики в англоязычном пространстве — это редкий случай читательских войн, когда все становятся резко поляризованы. Когда-то нас было немного таких, кто говорил о том, что это нормально — иметь множественные переводы. Если текст продолжает переводиться с шагом в десятилетие, это значит, что он жив и актуален. Сейчас, будем надеяться, начнется волна перепереводов. Понятно, не чтобы повысить продажи, а просто потому, что пришла пора. Среди издателей есть люди, которые оперируют не только понятиями рынка. И это большое счастье.

А какое место у России в литературной тусовке? Что российский читатель теряет? Мы отстаем от мировой повестки?

максим: Мы отстаем примерно навсегда. Я в основном занимаюсь американской литературой, поэтому расскажу про нее, но это применимо и к любой другой. Мы никогда не догоним американцев в том, что касается писателей региональных, нишевых, часто уже покойных. Мы вряд ли узнаем всю ткань американской литературы даже XX века. Про XIX век я не говорю, это, может быть, уже мало кому интересно. То, что мы знаем сейчас, — это вершины, которые нам перешли по наследству от советской школьной и университетской программы. Те же Сэлинджер, Брэдбери. Есть целая национальная литература, о которой мы ничего не узнаем. В советское время был все-таки некоторый пролетарский интернационализм. Издательство «Прогресс» могло печатать классиков каких-то африканских, про которых в мире больше никто не знал. Сейчас же у нас диктат и цензура рынка: Дэна Брауна — сколько угодно, Ричарда Бротигана — вряд ли.

Чем отличается перевод поэзии и прозы?

максим: Энергетическая экономика другая. Поэты-переводчики как-то иначе устроены. У меня на поэзию уходит в семь раз больше времени, чем на прозу. Любое лирическое высказывание лучше пропускать через себя, а не просто переводить слова в столбик. Последний случай был с Нобелевским лауреатом (Бобом Диланом. — Прим. ред.). Ко мне обратились два издательства с предложением — наверное, потому что я перевел две книжки его прозы. Я сказал, что, конечно, соглашусь, но им мое согласие не понравится, потому что это будет долго и дорого: 100 песен за год я, может, и переведу. У него не европейская поэзия, он не пишет регулярным метром, размером, другая просодия. Это очень интонационная поэзия, внутренние рифмы, игра слов, плотность смыслов.

нина: Еще говорят, что тяжело переводить Пушкина на английский, потому что в результате вместо Пушкина получается ухудшенный Байрон.

максим: Пушкин — это недопонятый Байрон, потому что у Пушкина с английским было туго. Вообще, существует только две переводческие стратегии: либо форенизирующий, либо доместицирующий. «Одомашнивающий» и «остраняющий» — мне нравится так больше называть. Либо мы делаем автора понятнее для аудитории с неизбежно возникающими отсюда искажениями, недопониманиями, своеобразным изводом цензуры и гладкописью; либо мы сохраняем верность автору и подтягиваем читателя до чужого текста, до чужого автора. Я стою на позициях того, чтобы хранить верность автору. Этот вопрос переводческой этики для меня решен раз и навсегда.

ася: Смысл — чтобы перевести верно, а значит, передать максимум. У нас совершенно особенная история — традиция советских поэтических переводов, эта гладкопись. Знаете этот перевод Лорки: «Глаза мои бродят сами, глаза мои стали псами»? И это Лорка, он писал безумные верлибры. Это касается не столько конкретно его, он просто первый пришел на ум. Это про стихи, переведенные гладко ямбом и хореем — как отбойным молотком.