Светлана Стадникова, директор Первого Ростовского хосписа: «К нам приезжают умирать без боли и страданий»

– Да, нас многие боялись и продолжают бояться. Даже медики. Каких усилийпотребовалось, только чтобы переломить сознание участковых терапевтов. Ониотговаривали родственников: «Да вы что, там всякие чумные-больные лежат, зачемвам туда ехать. » Потом люди, побывав у нас, поражались: лесопарковая зона,тишина, белки прыгают, в палатах – чистота. Да у вас рай, говорят! Главврач«Гиппократа» Алексей Кузнецов лично проехался по всем поликлиникам, рассказываяо нас. Мы встречались и беседовали с работниками соцзащиты. С ними сложнеепришлось, потому что они поначалу восприняли нас как конкурентов: тяжелыебольные, требующие ухода – в их ведении, за них врачи и медсестры получаютотдельно деньги. Конечно, им было невыгодно наше появление.

– Инициатором создания ПервогоРостовского хосписа выступил Алексей Кузнецов. Муниципалитет пошел навстречу.Что из этого получилось?

– Получилось ООО «Первый Ростовский хоспис» с тридцатью койками,половина которых принадлежит муниципалитету. Другая половина – это койки«частные», так сказать. Размещение на них платное.

– Как происходитотбор, кого на какие койки класть?

– На платных койках находятся те, кто требует ухода после операций илисложных переломов – таза или бедра, скажем. Пожилые люди, которых родственникипривозят сюда на время: у кого-то отпуск, командировки. На 10, 15, 30 дней. Ана бесплатном – это вся онкологическая группа, болезнь в четвертой стадии,когда требуется только поллиативный уход. Сюда приезжают умереть без боли истраданий, и при хорошем уходе. В домашних условиях его не всегда можнообеспечить. Потому что уход за тяжелыми больными – это не только «памперсы».Через каждые два-три часа необходимо делать инъекции. Сестры, которые работаютв поликлиниках, столько раз приходить к больному все равно не смогут, поэтомулюди порой бывают обречены на многочасовые муки.

– Светлана Владимировна, но 15муниципальных коек для миллионного города – это ведь очень мало?

– В этой сфере есть свои стандарты. На город вроде Ростова требуется какминимум три таких заведения, как наше.

– Судя по тому, чтоонкология у нас «процветает», попасть к вам, наверное, невероятно тяжело?

– Можно попасть. Берется направление в онкодиспансере на Соколова, 9,потом еще одна справка в поликлинике по месту жительства – у врачебнойкомиссии. Потом родственникам надо обратиться в горздрав, чтобы получить направление,а потом можно и к нам.

– А места свободныевсегда есть?

– Места свободные пока есть. Дело в том, что рак прогрессирует оченьстремительно. Некоторым мы здесь продлеваем жизнь, но в большинстве случаевтранспортировки и все, что связано с переездом. Люди поступают, день-два ипогибают.

– Все-таки в работехосписа какой компонент основной – медицинский или социально-психологический?

– Сложно ответить однозначно. Наше главное предназначение – качественныймедицинский уход за больным, то есть то, что родные не могут ему обеспечитьдома даже при всем своем желании. Здесь работают профессиональные медики,которые, однако, никого не лечат. В этом заключается особенность паллиативноймедицины. Если пациенту хосписа становится плохо, никто не проводит реанимационныхмероприятий. Потому что раковую опухоль уже не победить. Нам важно, чтобычеловек умер без боли и страданий.

– Насколько мнеизвестно, проблема обезболивания тяжелых онкобольных одна из наиболее сложных.Существует, скажем, дефицит препаратов. Кто обеспечивает ими ваших пациентов?

– Поскольку эти больные «муниципальные», лекарства на них мы получаем,родственники ничего не покупают. Есть другая сложность в этой проблеме, кудаболее серьезная. Люди, когда угасают, теряют сознание, впадают в кому, нозачастую не перестают чувствовать боль. То есть. сознание отключается, а больостается. Это очень страшно. Даже наркотические препараты не отключаютсознание. При самых больших дозах морфина человек все равно кричит от боли.Поэтому нам приходится комбинировать препараты, а делать это можно только вусловиях профессионального ухода.

– Для многих смертьот рака – это самое страшное, что может произойти с человеком, и какая разницагде – дома или в хосписе.

– Умирающие от онкологии больные очень часто теряют разум. Это днем и ночью крики. Рядом со мной на четвертомэтаже жил мужчина, который полгода кричал. Родственники не знали, что с нимделать. Последние месяцы они просто приковывали его наручниками к батарее! Онпросто выл. Сутками. От боли и одиночества. А здесь – даже с психологическойточки зрения – людям легче, потому что они не одни. Они рядом с такими же.Кстати, я до сих пор не знаю, что стало с тем мужчиной. Просто однажды соседине выдержали, вызвали милицию, потом администрацию, все приехали, зафиксировалифакт, засняли. Человек этот через некоторое время исчез. Куда – никто незнает. И таких ситуаций – поверьте мне! – очень много. Этих больных закрывают,изолируют, накачивают чем попало, чтобы не шумели. Все это, согласитесь, никакнельзя назвать достойным уходом.

– Подозреваю, чтонаше общество еще не полностью готово к появлению хосписов.

– Общество очень мало знает о них. Судите сами: за 15 лет существованияПервого Московского хосписа лишь одна телекомпания удосужилась показать об этомзаведении документальный фильм. Мы очень мало говорим о хосписах, многие людидаже не подозревают о существовании такой службы. Другой важный момент –психология родственников. «Как же я свою маму сдам куда-то. » Совесть непозволяет. Лучше пускай дома умирает. А вот у американцев – другая психология.Они стремятся оградить своих детей, внуков от ужасов страдания умирающегочеловека. От этих безумных криков, стонов, а зачастую тяжело больные людиполностью теряют контроль за своим поведением и речью, в доме стоит брань. Американцы в таких случаях предпочитают запомнить близкого человека таким,каким он был до тех страшных финальных минут. В здравом уме, улыбающегося. Унас все по-другому. Конечно, те, кто привез сюда родственника, потом говорятнам «спасибо». Они видят: человек целый день под контролем, медицинскимконтролем. Такое не каждый может позволить себе дома. И потом: уход за лежачимбольным – доказано! – требует вовлечения сразу нескольких родственников. Умногих начинаются проблемы на работе из-за этого, люди стараются изо всех сил,но все равно не могут обеспечить тот уход, что дает хоспис.

– Как вы работаетес родственниками?

– Многие поначалу испытывают серьезные угрызения совести, поэтому с нимиприходится работать нашим психологам. Убеждать, что именно здесь больному будеткомфортно, а не дома. Мы ведь не запрещаем – родственники могут здесь рядомнаходиться, пожалуйста. Хоть круглосуточно.

– С умирающими иродственниками их понятно. Но как здесь постоянно находиться? Работать? Видетьэти страдания?

– Здесь работают специалисты с огромным опытом, много видевшие, многопонимающие. Тем, кто только-только пришел в медицину, здесь сложно. Хотя врачипривычны и к сложным травмам, и к тяжелым формам болезни, они знают все этитяготы ухода, транспортировки. Но. Чтобы работать в хосписе, необходимо иметьсовершенно особенные внутренние установки. Ведь каждый врач готовится к тому,чтобы спасать человеку жизнь. А как работать, когда ты понимаешь, что все твоиусилия не имеют цели продления или сохранения жизни и направлены только на одно– облегчение мук ухода. Те, кто находит в себе силы принять эту специфику,здесь остаются. Другие – не выдерживают и уходят.

– Трудновыговорить, но детей вы тоже принимаете?

– Сейчас нет, но, думаю, с нового года начнем. Пока с этим справляетсяобластная больница.

– Можно привыкнутьк смерти?

– Нельзя, потому что это – горе. У каждого – свое и каждый раз – разное.Понимаете, у нас ведь не просто – человек умер, его погрузили и отвезли в морг.Мы продолжаем работать с родственниками, и такая работа длится иногда одиндень, неделю, а иногда – месяц. К смерти привыкнуть нельзя, но мы как никтопонимаем, что она – неизбежна. А еще понимаем, что она должна быть достойной.