ВИНДЛАНДИЯ «В поисках счастья, в погоне за истиной…»

Молоко сцеживать, не лениться. Рядом, на соседней кровати палаты роддома – красивая, нежная Надежда. Накладывает макияж. А я не могу сидя. Швы. Лёжа все делаю. И – не до макияжа, сцеживаться, сцеживаться! Януш Корчак, святой мученик, сказал – «Игру на фортепиано освоили, а грудное вскармливание – нет?» Я не освоила фортепиано. Беру реванш. Соски кровят, молоко розовое, но его много. По три года на каждого из двоих. Плюс разные недокормыши, матери которых немолочные, нежные, накладывали макияж. А я, заскорузлая корова, плакала от боли, но доилась.

Можно или нельзя ребенку спать в одной постели с родителями? Если нельзя, значит, мне придется спать на полу, рядом с кроваткой. Там спит крошечное создание, «чурочка с мордочкой», личиночка. И то и дело горько морщит широкий нос и горестно выкатывает нижнюю губку. Что-то снится, какие-то мысли. Сны. Но как же жалко! Ведь – чувствует, а может быть, даже думает – чуть-чуть. И плачет. Прижму к свому теплому животу – и уснёт. Проснется – дам грудь. Не столько молока – надо знать, что рядом лежит кто-то, большой и теплый, кто никогда-никогда не бросит, не предаст, и даже не будет оценивать и любит - всегда. Кто бы этого не хотел? Кто бы с этого не спал? Деточка спит. И я сплю тоже.

«Молоко ведьмы». У моего ребенка – «молоко ведьмы». Из сосков новорожденной выделяется молоко. Слава Богу, в наше время нас с нею за это не сожгут на костре. Но в больницу – положили, понаблюдали. Говорят, мамины гормоны попали при рождении. Мама – коровка, дочка – тёлочка.

Колики. Запор. Барахтанье скрюченных ножек, мучительное и отчаянное. Худенькая, синюшная, грустная попа. Ко мне приходит подружка, еще одна такая же, недавно пережившая, откормившая, от- «не спавшая», но уже ставшая посвободнее. Идет в какие-то гости, красивая, крутобёдрая, грудь ее – еще живая, молочная, я это вижу. В темно-лиловом бархате со звездным ожерельем. Зашла ко мне за какой-то музыкой… Неужели мы обе когда-то были молодые? Или – молодые все еще? Нам – сколько? По двадцать шесть? Ей – два с половиной года. Мне – два месяца. Ее мгновенный взгляд. «Как? Ты не умеешь отводить ребенку газы? Да ты что? У тебя есть грушка резиновая, маленькая?» Хватает, выстригает дно. Мажет. Вводит. Мучительно дрыгающиеся ножки на миг останавливаются, как будто в замешательстве. Рраз! По лиловому бархату рассыпаются золотистые звезды! Ребенок блаженно засыпает. Подруга стирает платье. «Да отстань! Да что ты! Ерунда! Я же понимаю!» Открываем шкаф… Завоеванный город на три дня принадлежит ей. Газы открыли ей двери в святая-святых – в мой шкаф с нарядами и в коробку с бижутерией в придачу.

Кубанское подсолнечное масло, прокипяченное на водяной бане, для смазывания складочек. Пятна на пеленках-распашонках. Море витаминов. Джонсонз-бэби отдыхает, спит, храпит. Первый прикорм. Капелька сока из яблока «Семеренко». Бело-зеленого. В ротик. Ротик удивленно свернулся. Задумался. А потом – радостно высунул язычок: «Дай еще!» Завтра! «Сладкого помаленьку – горького не до слёз».

От купания дети должны уставать и успокаиваться. А этот ребенок явно счастлив, но впадает в радостное буйство, перевозбуждается, и потом плачет. Принимаю решение купать в первой половине дня.

Дожили! От переизбытка молока – мастит, коровье горе. Пока лечу, ребенку дают смесь. От этого на дитя нападает лень. Смесь выбираем «методом тыка» и не-подошедшую меняем на другую с другими мамками. Хваленая шведская «Бона» вызвала дикую аллергию. Клятый канадский «Энфамил» подошел. Когда в дело возвращается грудь, из молочных смесей печем блины. Папаша смущен, но ест, только за ушами пищит.

Кофемолка превращает гречневую крупу в тонкий порошок. Варю кашки-малашки. Как у многих старших детей, у меня работает запечатление, я помню, как я, первоклассница, растирала на сите заваренный в кипятке овес для моей сестры. «Сопливая» кашица потом заваривалась с молоком. Сестренка росла здоровенькой и упитанной, это при отсутствии молока у мамы, и аллергии на единственно имевшуюся в те годы в магазинах молочную смесь «Малыш». Я терла овес. Дочь воспротивилась овсу и предпочитает гречневую пудру, заваренную в молоке в виде прикорма. Творожок делаю сама. Растираю его со своим, сцеженным, молоком. Мне не лень, ни в лом. Я счастлива готовить для своей детки. Детка румяненькая и кругленькая, зубки режутся, а мы не болеем, не плачем ночами.

Я тоннами читаю ей стихи. До хрипоты. Она слушает спокойно и внимательно, замирает, когда я читаю. Читаю все подряд, даже «Бородино» Лермонтова. Через много лет она его «вспомнит».Странное первое слово «Курикики», ударение на первом слоге.

Она - кусачая. Не злая, нет. Смотрит с нежностью, а потом – тяпнет. Больно! Один раз так больно укусила меня за бедро, что я не выдержала и ударила ее. Больше – не кусалась.

Мы начинаем смотреть диафильмы. На втором году – один, на третьем – по два. Доходим до четырех. Ежевечерний ритуал перед сном – диафильмы. Сначала хватает экран ручками. В конце – вступает со мной в разумные диалоги о просмотенных сказках. Любимые диафильмы готова смотреть каждый вечер. У нас ритуал. Она выбирает один из двух и два из трех и четырех. Навязываю новые. Книжки детские я помню наизусть, она их листает, а я читаю по памяти. Тим Собакин. Лев Яхнин. Леэло Тунгал. Юнна Мориц. И много чего другого.

Она перестает верить мне на слово. Я сказала, что нельзя трогать утюжок. Она посмотрела на меня с сомнением, покачала головой и приложила ладошку к утюгу, которым я гладила. Страшный крик.С тех пор многое изменилось, но не ее характер.