Вне себя: Люди, которые режут и жгут свое тело, в проекте Таты Гориан

Фотограф, художник, креатор из Санкт-Петербурга. Придумывала рекламные кампании для Chupa Chups, Meller, Mentos, МТС. Работала режиссером монтажа. Студентка Школы современной фотографии «ДокДокДок». Публиковалась в Colta, Open Russia.

— Порезы, царапины, расчесы, сигаретные ожоги и другие знаки на теле — это следы селфхарма. Он начинается с ненависти к себе, или желания заглушить душевную боль, или потери ощущения контроля над своей жизнью.

«Вне себя» — это перформанс по переносу аутоагрессии во внешний мир. Герои сами выбирали себе освобождающее действие. Для кого-то это стало опытом деструкции (рубить топором шкаф, бить тарелки), а для кого-то — опытом созидания (лепить из глины). Благодаря этим действиям физическая трансформация тела перемещалась в физическую трансформацию мира.

«Вне себя» состоит из портретов героев, сделанных сразу же после переноса их аутоагрессии во внешнюю среду, и фиксации пространства, измененного под их влиянием. Взгляд героев обращен внутрь себя и одновременно кажется вышедшим за пределы тела. Трансформированное пространство выглядит местом преступления, принявшим на себя боль героев.

— Первый раз я порезала себя в 14 лет, и это скорее была дань моде. Потом селфхарм стал способом перенести внутренние переживания на тело и обратить на себя внимание. Мне хотелось, чтобы мои порезы заметили и спросили, что со мной такое. Моя мама — занятой человек, она много работает и никогда не была суперласковой, поэтому мне хотелось получить от нее немного внимания.

А потом это стало привычкой. Если мне больно, я себя таким образом успокаиваю. Становилось легче. В 16 лет, когда начинаешь думать о будущем, жизни, вселенских проблемах, тебя накрывает. Кажется, невозможно ни с кем этим поделиться. А если порежешься, мысли отпускают, и ты концентрируешься только на боли.

Недавно мне поставили диагноз «биполярное расстройство». Сейчас я понимаю, что часто периоды самоповреждения выпадали на маниакальную фазу. Мне было классно, но абсолютно пропадало чувство самосохранения. Я не испытывала страха или боли. Могла на вечеринке потушить о себя сигарету, хвастаясь этим. Еще в маниакальной фазе появлялась невероятная ярость, а поскольку я не люблю спорить и выяснять отношения, то направляла агрессию на себя, чтобы никого не обидеть.

У меня есть тяга к селфхарму каждый день, но я стараюсь отвлекаться на что-нибудь или выражать свою тревогу другим способом. Мне помогает творчество: я рисую и фотографирую, что-то делаю руками. Могу пойти на пробежку. Пусть лучше у меня болят мышцы, чем я буду себя мучить.

— Я родился с глазом как у Тома Йорка . С детского сада начался ад: жестокие дети меня угнетали. На многих детских фото я реву. Я считал, что школа все изменит. Но в классе я натерпелся и моральных ударов, и физических, даже привык к ним. Меня называли «наркоманом» из-за худобы, «кривым» из-за глаза. В 11-м классе я проснулся с мыслями, что безобразнее всех людей на планете, сел на пол, схватился за болевшую голову и сказал маме: «Мам, я урод, я не пойду в школу, веди меня к психиатру».

В НИПНИ имени Бехтерева после долгих мучений мне поставили диагноз «параноидная шизофрения F20.0» — на почве дисморфомании (патологической убежденности в наличии физического недостатка).

Я уже не помню, каково это — быть здоровым. Около года назад я стал наносить себе различные ранения. Сначала царапал себя ногтями, потом бился головой о стену, а затем уже начал резать себя ножом. Это ужасно, я никому не желаю этого и хочу прекратить. Но мне такой способ помогает при психогенных болях (например, когда болят уши, хотя на самом деле с ними все в порядке). После селфхарма становится спокойно, внутри появляется легкая пустота, нет мыслей. И кажется, что мое тело — не мое. Я нахожусь в анестезирующем состоянии и не чувствую боли.

глаз почти не видит, а веко только немного приподнимается

— Мне было 15 лет. Увлекательный роман с мужчиной мечты и «Бойцовский клуб» как настольный фильм. Поэтому идея самоуничтожения, точнее истязания плоти ради большей стойкости духа, казалась тогда очевидной и привлекательной. Начиналось все с ерунды: ходить босиком по снегу — сцепив зубы (идти от остановки, например). Никогда не чувствовала себя такой живой, как заходя в грязный подъезд с улицы. Кафель казался теплым и мягким. Это, пожалуй, я практиковала дольше всего, вплоть до переезда в Питер. И помню, страдала, когда первый год зима не начиналась долго-долго, а потребность отвлечься от внутреннего воя была большой.

После снежных прогулок пришла пора ожогов. Я ограничилась двумя: на левой руке ожог, сделанный мной благовониями, на правой — ожог от сигареты, сделанный мужчиной мечты. Я зажмурилась и терпела боль, пока он тушил сигарету. Конца не запомнила, потому что сигарету он отнял, а боль осталась.

Помню, что в ту пору всегда носила внутри себя какую-то мучительную бурю. В ней было свое удовольствие, но преимущественно — все же острая пустота. И моменты, когда от нее можно было отвлечься, казались благостными.

Наверное, я не стала продолжать, потому что пожалела маму. А потом я уехала, и вообще началась взрослая жизнь, где это беспокойство ослабло и справиться с ним можно простыми вещами: рвать бумагу, отколупывать краску, кубик вот тактильный терзать…

— Я страдаю от селфхарма около 7 лет. Мой первый опыт произошел в 11, когда я поссорилась с мамой и старшей сестрой. Я совершенно не помню сути конфликта, но тогда я впервые взяла в руки режущий предмет и сделала неглубокие полосы на левом запястье. Когда увидела кровь, испугалась и попыталась перевязать руку бинтом. Но старшие все равно заметили и начали отчитывать. На следующий день в школе мне хотелось показывать свои порезы окружающим: мол, смотрите — да-а-а, вот такущий срач был, ага. Сейчас я понимаю, что, не умея просить о помощи, я преподносила все в шуточном свете и люди не воспринимали это всерьез.

С каждым годом мне становилось хуже, а стереотип поведения «провинился — наказал — стало легче» укоренился. Селфхарм приобрел для меня совершенно обыденную форму наказания самой себя. Мама стыдила меня за это больше, чем за что-то еще. Я никогда не ходила с короткими рукавами и всегда прятала свои шрамы. Однажды мы пошли к моему первому психологу, и из всей беседы я запомнила лишь то, что специалист выдала мне на прощание. Знаете, что сказал квалифицированный психолог девочке с порезанными от запястья до плеча руками? Она сказала: «И постарайся больше не делать колбасу из своей руки» — и улыбнулась.

Когда я была в отношениях с теперь уже бывшим молодым человеком, то резала себя если не каждую неделю, то через одну. Это был единственный способ выплеснуть чувство вины за все то, что я считала неправильным и плохим. Это был порочный круг, который я не могла разорвать годами. Когда я говорила бывшему, что удержалась от селфхарма, он лишь фыркал: «Как и все нормальные люди». Он, как и многие другие, даже не мог представить, насколько это огромное усилие. Раньше у меня не было психолога и психиатра, которым я могла написать. Не было людей, которые могли меня успокоить. Не было транквилизаторов, которые «выключили» бы меня на момент психоза. Раньше у меня были парень, который терпеть не мог все это, и мама, которая стыдила меня ежедневно, не пытаясь разобраться, что происходит. Я понимаю, что им было страшно. Я понимаю, что у них были свои причины на такую реакцию. Но это никак не перекрывает тот факт, что их реакция негативно влияла на мою и так расшатанную психику.

Со временем у меня появились люди, которые не закрывали на это глаза и показывали, что им не плевать, что они хотят помочь, что они не отвернутся от меня. Конечно, сейчас я уже научилась успевать в «зазор» обратиться к кому-то за помощью. У меня есть препараты, которые подавляют мой психоз. У меня появились способы вывести себя из ступора и найти какое угодно занятие, чтобы не выплеснуть все на саму себя.

— У меня ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство). Оно заставляет меня контролировать предметы вокруг себя. Постоянный контроль выматывает, и внутри копится тревога от того, что многие действия не сделаны или сделаны неверно. Когда я не справлялась с этим контролем, то прибегала к селфхарму — царапала себя маникюрными ножницами, а впоследствии лезвием. В этом нет суицидального подтекста. Так я наказывала себя за невыполнение ритуалов и контролировала эмоциональную боль (когда становится плохо, легче перенести боль на физический уровень). К слову, у меня очень низкий болевой порог, и любую боль я испытываю особо сильно. Но во время самоповреждения я ее не ощущаю.

Большинство моих ритуалов основано на «сборе энергии» и счете. Еще в школе были годы, когда каждый день мною был продуман. Если бы меня спросили, что я делаю в 16:38, я бы сказала, потому что точно знала. Я знала, во сколько пойду в туалет, во сколько выпью чай. Когда отступала от графика, ужасно паниковала. А если потом случалось что-то плохое, винила в этом свое невыполнение ритуалов. Я писала страницы конспектов, вырывала их, писала снова — не потому, что конспекты были неправильные, а потому, что так «надо было». Помимо счета был «сбор энергии». Это когда мне кажется, что на предмете осталась моя энергия и надо ее снять. Для этого я, например, встряхиваю ручку много раз. Еще я возвращаюсь после нескольких шагов, ногой делаю позади себя дугу, которая «забирает» энергию.

Когда я начинала переписывать тетрадку, складывать и раскладывать одежду, спускаться и подниматься по лестнице столько раз, что, кажется, это никогда не закончится и будет длиться бесконечно, — вот тогда, чтобы это компенсировать и прекратить, я наказывала себя. После этого можно было расслабиться и лечь спать. Сейчас все гораздо проще: большинство ритуалов мне удалось преодолеть. Мой молодой человек меня очень поддерживает и мне помогает. Осталась только большая зависимость от контроля пространства уборкой. Мне все равно, когда пыль и беспорядок у кого-то дома или в общественных местах, но важно, чтобы их не было у меня дома. Я не выхожу из квартиры, пока не уберусь. У нас даже в лучах света, которые падают в комнату, пылинок нет. Если они там появляются — у меня тут же паника.

— Я всегда была самой обычной девочкой: слушалась родителей, мало гуляла и училась на отлично. Но вдруг в 10-м классе стала заморачиваться по поводу своего внешнего вида. Были попытки избавиться от «лишнего» веса, которого у меня никогда не было. Все закончилось расстройством пищевого поведения. Я боялась еды как огня, вызывала рвоту после каждого приема пищи, питалась одной шоколадкой в день на протяжении месяца. За два года я забыла, что такое «есть нормально» — не одну шоколадку в день, не весь холодильник за вечер.

После 11-го класса из родного заполярного городка я переехала учиться в Санкт-Петербург. Надеялась, новый город, новая жизнь. Но нет. Я уже давно думала о том, что одной мне не справиться и нужен специалист, но тянула — не хотела тревожить родителей. Осенью я наконец обратилась к психотерапевту. Благодаря ему я избавилась от расстройства пищевого поведения — булимии. Я вспомнила, что означают понятия «голод» и «сытость». Но с уходом пищевого расстройства появилось новое — селфхарм, самоповреждение. Булимия тоже была для меня чем-то вроде самоповреждения, но в более изощренной форме, что ли. С ее уходом пришли порезы. На руках, ногах и шее. Я по-прежнему не выносила себя — но уже не тело, а собственную личность. В порыве самоненависти я била кулаками в стены, хваталась за ножи, лезвия и ножницы. На теле оставалось все меньше мест, где можно было нанести очередные увечья, незаметные под одеждой.

Сначала я переживала о том, что подумают люди, увидев мои исполосованные руки. Но потом решила, что это неважно. Гораздо важнее, чем для меня стал этот опыт. Я научилась по-другому смотреть на себя и окружающих, ценить свое тело и быть благодарной ему за каждый прожитый день, не обесценивать свои потребности и чувства. Я не знаю, правильно ли говорить обо всем этом в прошедшем времени, потому что я не могу сказать, что не наношу себе повреждений, что не режу себя. Но я работаю над этим.