«Ода на взятие Хотина» Михайло Ломоносова

…Металл и пламень в дол бросает, Где в труд избранный наш народ, Среди врагов, среди болот Чрез быстрый ток на огнь дерзает.

Михайла Ломоносов. «Ода на взятие Хотина»

Он писал эту оду в тихом немецком городе Фрейбурге, — русский студент, посланный изучать физику, но вместо того вдруг озаренный вдохновением поэтическим.

Ломоносов писал, вдохновленный громами победы, чей отзвук докатился до благополучной саксонской «глубинки», — гусиным пером скрипел по бумаге, не ведая, что творит новую российскую поэзию, что до него никто в отечестве так не сочинял.

«Ода на взятие Хотина» знаменовала зарю великой литературы. Лет через семьдесят с лишним этими строками вдохновился юный Пушкин.

Но пока что стоял на свете год 1739, клонилось к закату жаркое лето, и в Петербурге императрица Анна Иоанновна тяжелыми шагами сотрясала дворец, проводя время в любимом занятии — стреляя из окон по воронам…

Развлекалась императрица, понятия не имея, что жить ей осталось чуть больше года; что при ее смерти, случившейся от камня в мочевом пузыре, будет присутствовать статный красавец, генерал-фельдмаршал граф Бурхард Христофор Миних, победитель турок при Ставучанах.

Победитель в битве, после которой открылись ворота Хотина…

ГРАД НА ОБРЫВЕ…

Cегодня крепость, стоящая над Днестром в девятнадцати километрах от города Каменца-Подольского, огромна и тиха. Лишь скороговорка шустрых экскурсоводов звучит в ней, да шуршат шаги туристов, да — в отсутствие групп — перекликаются рабочие, в меру средств, отпускаемых местными властями, латающие кладку стен и башен.

Форт, выстроенный по плану итальянских инженеров, грандиозен издали: недаром здесь снимались эпизоды многих отечественных фильмов, от классического «Богдана Хмельницкого» до мюзикла о трех мушкетерах, в последнем — штурм непокорной Ла-Рошели… Войдя, обнаруживаешь, сколь запущены могучие строения. Воистину, что имеем, не храним, потерявши, плачем…

Поднявшись на высокий холм, поросший душистой полынью и не менее пахучим чабрецом, видишь перерытый на протяжении километра рвами, надстроенный бастионами берег Днестра, а за деревянным мостом — гнездо из пяти башен, обведенное мощной зубчатой стеною с узорами, неожиданно напоминающими сельскую вышивку. Красноватым по желто-серому фону выложены ступенчатые пирамиды, завершаемые крестами.

Пишут, что доселе этот орнамент характерен для Подолья… Есть печальная легенда о том, что кресты выложили, возводя стену, православные крестьяне, порабощенные турками. Потом хватились-де хозяева крепости, да поздно: не перекладывать же заново такую громадину…

Раньше в непроницаемой каменной скорлупе жил целый городок. Казармы для солдат; дворец коменданта с его нарядной красно-белой кладкой, мастерские, конюшни, бани… Крепостной двор внутри был разделен еще одной стеной, чтобы попал в ловушку враг, даже если ему удастся проникнуть в замок.

Посреди плаца зияло отверстие колодца, уходившего в землю на 65 метров, — не мог гарнизон остаться без воды… Глубоко под землей находилась тюрьма, где еще в XV веке, в пору власти над Хотином молдавских князей, держали крестьян-повстанцев. Говорят, приговоренных к смерти сбрасывали со стены, венчающей крутой обрыв берега, прямо в Днестр…

Итак, в жарком августе 1739-го три каре российских солдат под командованием Миниха разгромили турецкий боевой лагерь на холме у неизвестного дотоле села Ставучаны. Бежали под пушечным огнем и сераскир Вели-паша, и крымские татары, и янычары* Колчак-баши, прозванные «беспощадными».

Отступив, турецко-татарское войско затворилось в крепости возле города Хотин, центра турецкой земельной единицы — райи (уж не от этого ли слова наше «район». ). Полки Миниха шли по пятам. И вот, глазам русских открылся, по словам писателя-историка Валентина Пикуля, «дивный город, где белели в садах прекрасные здания, а возле бань взметывало струи прохладных фонтанов.

Хорошие мостовые пересекали Хотин, смыкаясь возле крепости, фасы которой были целиком вырублены в скалах…» У нашей армии еще не было опыта Измаила и Очакова, даже храбрейших взяла оторопь. Но турков, видимо, изрядно напугал ставучанский разгром.

Вели-паша сбежал давно, в замке оставались только янычары. Их командир, Колчак-баша (опять же, не предок ли того самого Колчака. ), в ответ на ультиматум Миниха мигом открыл ворота. Гарнизон сдался вместе с женами и детьми. Через Подолье, тогда еще польское, повели обоз турецких пленных. Их темноглазые и густобровые потомки живут среди нас до сих пор…

Фельдмаршал, твердо встав над бегущим в глубине Днестром, уже прикидывал, как навести через реку мост и взять принадлежащую султану Молдавию, как нанести Турции смертельный удар, отняв ее западные владения… Тогда не сложилось.

…Хотин (в старом написании, «Хотень» — желанное место) возник, как славянская деревянная крепостца, десять веков назад. То есть, строились тут люди и за тысячи лет до того, скажем, в эпоху овладения медью; но, как непрерывно существующее поселение, Хотин живет лишь со времен киево-русских.

Протекавший рядом Днестр, часть наезженного торгового пути от Балтики до Причерноморья, «из варяг в греки», сделал град на обрыве важным перевалочным пунктом для купцов и вправду «хотенем», желанным форпостом для завоевателей. Кто сидел в крепости, мог брать обильную дань с речных караванов…

Здесь накапливались сокровища, — взять хотя бы клад, найденный в 1890 году, из тысячи с лишним монет германских, чешских, венгерских… Князь Даниил Галицкий, хоть и объявил себя данником Золотой Орды, но, как известно, готовился к борьбе с монголами. Он-то и возвел тут первые каменные укрепления взамен бревенчатых.

На стенах тогда стояло «стратегическое оружие» древности, камнеметные машины. Они, по словам летописца, бросали такие глыбы, «якоже можаху четыре мужи сильнии подняти».

СЕЙ РАЗ, УЖЕ НАВСЕГДА

Позднее, как мы уже говорили, Хотином владели молдавские господари, — но на соблазнительную крепость нацеливались и поляки, и турки.

Первые взяли-таки замок в 1538 году, но ненадолго. Турецкая угроза была более серьезной и постоянно усиливалась.

Для борьбы с ней молдаване просили помощи у запорожцев. Однажды крепость занял сильный казацкий отряд во главе с Дмитрием Вишневецким, — но этот эпизод окончился трагически. Молдавские бояре предали союзников, казаки были разгромлены, а их атаман — схвачен и казнен в Стамбуле…

Казаков использовали в своих войнах с Оттоманской Портой польские короли. Битва 1621 года под стенами Хотинского замка словно предвещала разгром, учиненный туркам войсками Миниха 118 лет спустя.

Двухсоттысячной турецко-татарской армии, где, кроме обычной кавалерии, имелись еще и верблюжья, и слоновья, противостояло втрое меньшее войско поляков и запорожцев.

Казаками командовал гетман Петр Сагайдачный. «Пушки грохотали беспрерывно, небо пылало, а воздух почернел от дыма», писал потом очевидец. Несмотря на огромный численный перевес, туркам не удалось одержать победу. После жестоких стычек, продолжавшихся около месяца (!), султанские полководцы согласились на мир. Польша и Русь были спасены…

Хмурые, под островерхими крышами-шатрами башни помнят, как вступали в старинный форт войска Богдана Хмельницкого. Орошенные кровью дороги освободительной войны дважды приводили сюда великого гетмана; его встречали дымы подожженных боярских усадеб, ликующие толпы повстанцев. Позднее Хотин захватила Польша, но через треть столетия отдала туркам…

Увы, блистательному Миниху не удалось положить конец злоключениям города и форта. Дипломатия, более коварная и беспринципная, чем любые военные действия, принудила Россию вернуть Хотин султану. Так хотели европейские монархи, не желавшие усиления «варваров-московитов»…

Лишь во времена Екатерины Второй, ответившей смелыми ударами на продолжавшийся натиск Стамбула, к Днестру вновь подошли русские войска. В апреле 1769 года армия под командованием генерала Голицына осадила Хотинский замок.

Местное население всячески помогало православному воинству… Крепость была, как никогда, сильной: западные инженеры помогли создать вокруг нее 16 минных галерей, со стен били две сотни новейших дальнобойных орудий.

Голицын ответил тактикой измора — «чтобы неприятеля теснотою, духотою и самим неминуемым голодом к сдаче принудить». Четыре месяца не размыкалось кольцо русских полков, день и ночь метали ядра в крепость пушки из земляных редутов. Наконец, паша-комендант выбросил белый флаг…

Поразительно, но факт: Запад снова принудил Екатерину вернуть Хотин Порте! И в 1787 году «чудо-богатыри» выбивали янычар из заколдованной «фортеции», и в 1812, уже при Александре Первом, выгоняли турок из Хотина… на сей раз, уже навсегда. …С появлением современной артиллерии и аэропланов крепость стала хрупкой, уязвимой. Без присмотра ветшали ее бастионы.

Прятались, правда, тут и революционеры, и повстанцы 1919 года, и комсомольцы-подпольщики во время Великой Отечественной… Но все дальше, все глубже из бытовой жизни в туманную область романтических грез, воспоминаний, в страну фантазии уходил замок над Днестром.

Туда, где вечно юны его башни, где развеваются на них цветные стяги, где канониры в блестящих латах стоят с зажженными фитилями возле орудий с чугунными львиными масками на раструбах стволов. Туда, откуда пришли к нам чеканные строки студента Ломоносова:

Восторг внезапный ум пленил —

Ведет наверьх горы высокой,

Где ветр в лесах шуметь забыл…

• Я н ы ч а р ы — искаженное «ени чери», «молодое войско», элитные части султанской армии, набранные, чаще всего, из сыновей иноплеменных пленниц. (Прим. ред.)

Шёл 1739 год. Переполняемый патриотическим восторгом по случаю взятия русскими войсками турецкой крепости Хотин двадцативосьмилетний студент Михайло Ломоносов пишет «Оду на взятие Хотина».

Проходивший обучение в Германии Ломоносов отсылает оду в Петербург, приложив к ней «Письмо о правилах российского стихотворства». «Письмо…» перекликалось с идеями В.К.Тредиаковского, чей «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» Ломоносов изучил перед тем. Но сама ода, написанная четырёхстопным ямбом с чередованием перекрёстной и парной рифм, оказалась ни на что не похожей:

Восторг внезапный ум пленил,

Ведёт на верьх горы высокой,

Где ветр в лесах шуметь забыл;

В долине тишина глубокой.

Внимая нечто, ключ молчит,

Который завсегда журчит

И с шумом вниз с холмов стремится.

Лавровы вьются там венцы,

Там слух спешит во все концы;

Далече дым в полях курится.

Когда зимой 1740 г. в Петербургской академии наук читали только что полученную оду, все были весьма удивлены и новым размером, и эмоциональной мощью стиха, и способностью стихотворца «уноситься куда-то вместе со звуками», как спустя сто лет написал о поэзии Ломоносова Н.В.Гоголь. В то время большинство русских пиитов писали силлабическими размерами, то есть с равным количеством слогов в каждой строке. Те же, кто обратился уже к тонической системе, делали пока только робкие попытки.

Разница между двумя способами стихосложения огромна. Вот пример перевода стиха Анакреона, выполненного А.Д.Кантемиром силлабическим размером:

Любовь, пришед к моим дверям,

Громко стала у них стучаться.

«Кто стучит там, — закричал я, –

И сну моему мешает?»

А вот то же стихотворение, переведённое Ломоносовым в силлабо-тонической системе:

У двери Купидон,

В начале самом сон.

Понятно, почему «Ода на взятие Хотина» произвела ошеломляющее впечатление в Петербурге! Ничего подобного на русском языке ещё не было написано. Русский стих доселе не звучал так, как его представил Ломоносов. Однако не поэтому В.Г.Белинский и К.С.Аксаков, эти взаимные оппоненты, утверждали в голос, что именно с Ломоносова началась в России собственно литература.

Литературой Белинский предлагал считать словесность, исторически развившуюся и отражающую в себе сознание народа. Всякий народ, даже и находящийся за пределами цивилизации, имеет словесность, выражая в той или иной форме свою историю, религиозные представления или житейскую мудрость. Но отнюдь не каждый народ имеет свою собственную литературу, то есть непрерывный и последовательный процесс выражения мысли в слове, зафиксированном при помощи письменности.

Даже если, обладая письменностью, народ доверяет букве образцы своей словесности, это ещё не свидетельствует в пользу существования литературы, которая не может быть представлена одинокими или разрозненными именами. Точно так же, как одно написанное стихотворение не даёт человеку права называться поэтом.

В самом общем смысле литературой принято называть словесность вообще. И говоря о русской литературе, сюда же отнесут и «Слово о полку Игореве», и «Повесть о Карпе Сутулове», и летопись «Повесть временных лет». Но как явление культуры, сравнимое с наукой или философией, как «самостоятельная область умственной деятельности», по слову Белинского, литература требует более чёткого определения и более жёстких границ.

Именно с Ломоносова элементы русской словесности вдруг сцепились и заворочались вместе. Началось непрерывное вращение, точно какой-то механизм вдруг чудом пришёл в движение. Сначала громоздкая и неуклюжая, исполненная риторизма и подражательности, делала русская литература свои первые шаги. Но эти шаги крепчали со временем, и поступь её становилась изящнее.

Русский классицизм в лице Кантемира, Тредиаковского, Сумарокова стал каким-то невнятным и сумбурным предисловием к русской литературе. В то время как Ломоносов явился первой её страницей. Напористость ломоносовского стиля, устремлённость его поэзии горе, метафоры и тропы, необычные и даже дерзкие для своего времени сравнения — всё это образовало своеобычие Ломоносова, поправшего классицистический «принцип авторитета» и требование к пиитам строго соблюдать предписания теоретиков.

Ломоносов воцарился в литературе, и русским поэтам понадобилось почти столетие, чтобы преодолеть его влияние. Пушкин, восхищавшийся Ломоносовым, называвший слог его ровным, цветущим и живописным, в то же время утверждал, что «в Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается.

Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности — вот следы, оставленные Ломоносовым». Однако сам Пушкин испытал на себе заметное влияние Ломоносова. Не говоря уже о лицейских стихотворениях, влияние это заметно и в более поздних его произведениях.

Вот, например, перевод Ломоносова из Горация (1747 г.):

Я знак безсмертия себе воздвигнул

Превыше пирамид и крепче меди,

Что бурный Аквилон сотреть не может,

Ни множество веков, ни една древность.

Не вовсе я умру, но смерть оставит

Велику часть мою, как жизнь скончаю…

Разве не отзывается это у Пушкина?

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастёт народная тропа,

Вознёсся выше он главою непокорной

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире

Мой прах переживёт и тленья убежит…

Но не только образы и поэтические формулы, найденные Ломоносовым, привлекали его последователей. Ломоносов с его нечеловеческой способностью обнимать необъятное создал огромный поэтический мир, выразив всю палитру человеческих устремлений. Это поиск истины и восхищение тварным миром («Утреннее размышление о Божием Величестве», 1743 г., «Вечернее размышление о Божием Величестве», 1743 г., «Устами движет Бог…», 1747 г.); это любовь к Отечеству и попечение о его благе («Ода на день восшествия на Всероссийский престол Ея Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года»); это нежные чувства и печаль одиночества («Стихи, сочинённые на дороге в Петергоф», 1761 г., переложения псалмов); это интерес к истории и её переосмысление («Тамира и Селим», 1750 г., «Пётр Великий», 1761 г.) и многое другое. Тем самым Ломоносов задал направления для своих последователей в литературе.

Пушкин мог позволить себе писать исключительно по вдохновению. Ломоносов же, старавшийся, по его же собственному признанию, «защитить труды Петра Великого, чтобы выучились россияне, чтобы показали своё достоинство», был лишён такой роскоши. Он более движим был задачей создать образцы русского стихосложения, проверить собственную теорию на практике. «Впопыхах, — писал о Ломоносове Гоголь, — занял он у соседей-немцев размер и форму, какие у них на ту пору случились, не рассмотрев, приличны ли они русской речи». Именно поэтому оды его зачастую составлены, а не написаны. Но даже эти составленные оды отмечены подлинным творческим даром и поэтическим вдохновением.

В «Риторику» (1748 г.) Ломоносов включил раздел «О изобретении витиеватых речей», в котором, по сути, анализирует выразительные средства художественного произведения. Но невозможно, самому не обладая художественным чутьём и воображением, а лишь задавшись целью, создать такой, например, образ смерти:

Там смерть меж готфскими полками

Бежит, ярясь, из строя в строй,

И алчну челюсть отверзает,

И хладны руки простирает…

А вот как в «Оде на взятие Хотина» Ломоносов описывает поражение турок:

Тогда, увидев бег своих,

Луна стыдилась сраму их

И в мрак лице, зардевшись, скрыла…

Отчего же луна вдруг стала туркам своей? Ломоносов использует многосложный троп, исходя из того, что луна, полумесяц — эмблема ислама. Так в трёх строках поэт описывает пейзаж (ночь, луна скрылась за облаком), отступление турок и торжество христианской государыни над турецким султаном. Не говоря о том прямо, Ломоносов при помощи самостоятельно нащупанных художественных средств воссоздаёт задуманную картину.

Мы отмечаем юбилеи прославленных соплеменников, помним годовщины великих начинаний, будь то книгопечатание, Военно-Морской флот или Московский университет. А 270-летие русской литературы прошло незамеченным. Между тем вспомнить об этом не мешало бы. Ведь русская литература достигла той точки, когда перестала представлять интерес как за границей, так и у себя на родине. Её некогда лёгкая поступь напоминает теперь шарканье ног больной старухи.

Литература — не безликий процесс. Её создаёт не народ, но отдельные его представители и выразители. Что писатели призваны выражать разные стороны народного сознания, интуитивно понимают все.

России, привыкшей за последние 300 лет к победам и свершениям, как-то странно воспринимать себя в роли посредственности. Ощущение собственной значимости стало для русского человека потребностью, не имея возможности удовлетворять которую он чувствует себя лишним. В каком-то смысле отражением этого стала и русская литература, некогда восхищавшая весь мир, а ныне презираемая даже в Отечестве. Не стоит обольщаться на тот счёт, что и современных русских писателей переводят на другие языки. Надо же, в самом деле, кого-то переводить и должен же кто-то представлять на международном рынке brand «Dostoevskiy Ltd». Но говорить о том, что произведения большинства переводимых ныне русских писателей имеют какое-то культурно-историческое влияние или претендуют на всемирное значение, значило бы впасть в опасное самообольщение и не отдавать себе отчёта в истинном положении дел.

Если бы современная русская литература представляла собой процесс естественный, а не умышленно сфабрикованный в значительной своей части, пришлось бы признать, что ни собственных Платонов, ни быстрых разумом Невтонов Российская земля более рождать не может. Но в нашей стране, где многое случается вдруг и ни с того ни с сего, строить прогнозы значит терять время. Чаяния же литературные следует перенести в иные сферы и помнить, что народ, существующий ради потребления, добровольно обративший себя в толпу, не может породить сколь-нибудь значительную литературу. Литература такого народа обречена быть местечковой. И напротив. В истории не было примера, чтобы в среде народа, оплодотворённого высокой идеей или мыслью, не возникла бы великая литература.

Дух, как известно, дышит, где хочет. Случайная и ненужная, по мнению историков, военная победа обернулась для России рождением литературы. Этого странного цветка, появившегося на Петровской ниве среди ростков наук и ремёсел, как маки и васильки появляются среди колосьев пшеницы.