Пеплом по пальцам, луной по коже

Протягивает ей руку, и она замечает его насмешливый взгляд. Понимает, что ему, видимо, тоже плевать. И ей это нравится. Потому что она не хотела быть той самой, которая портит кому-то жизнь. Свою — ей уже не сложно. Других — ну, ей не нужны такие пятна на карме, которая и так выглядит как самое грязное и отвратительное платье, которое не стирали с самой покупки ни разу. Видит его спутанные волосы, чувствует запах дорогого одеколона и понимает, что он тоже любит пользоваться тем, что судьба не поскупилась ему подарить. А ещё она видит, что у него глаза безумно усталые, и мышцы выпирают из-под белоснежной ткани рубашки. Не спал пару суток? Тянет его за пальцы к себе в комнату после ужина. Ужина, на котором родители друг другу улыбались, шутили странные расистские и совсем не смешные шутки. Хвалили детей за то, что они такие послушные и покладистые. Они же не знают, что их детям просто плевать. Абсолютно плевать и на родителей, и на самих себя. Достает пачку сигарет из ящика, который привыкла не запирать на ключ. Там всё равно никто не копается. И даже если горничная увидит — она не побежит к её матери или отцу. Потому что она спит с её отцом, а Лидия об этом знает. Удобно. Протягивает ему одну, а он чуть морщится, потому что не привык курить такие дешевые. Она запрыгивает на кровать, и у неё задирается подол платья. Её телесные колготки блестят на свету месяца, который пробирается сквозь её прозрачный тюль. Он присаживается с ней рядом и выпускает на неё горький дым. Она улыбается лукаво и опрокидывает его на спину. Расстегивает его ширинку и сама не знает зачем, но делает ему отменный минет. Отменный, потому что Мартин знает, как это правильно делать. Она много тренировалась, усердно практиковалась, ночами изучала теорию. Просто так. Вообще без каких-либо объективных причин. Когда он чувствует, как она снова ложится рядом с ним, то он уже докуривает сигарету, данную девушкой. Видит, что она, вообще-то, не накрашена. Может, даже не расчёсана. Вообще, выглядит уставшей и больной. Но она, несмотря на это, вытягивает губы перетресканные в улыбке так, что ему кажется, ей вот-вот разорвёт лицо. Понимает, что ему с ней повезло. Понимает, что она другая, но одновременно такая же, как и он. Сломанная и сломленная. Чувствует невидимую связь между ними, будто кто-то нитью их связал за запястья, которые почему-то так тянет и сводит. А зачем? Ну, просто. Потому что так надо.

Смотрит на её сосредоточенное лицо, следит за тем, как она нервно перебирает бумаги, которые дал им риелтор. Не понимает, зачем родители купили им квартиру, хотя они оба так рвались жить в общежитии при университете, в который они оба поступили. Они надеялись, что в кампусе им будет легче найти ребят, которые разбираются в том, как можно качественно угробить свою жизнь. В квартире на Манхэттене это будет делать сложнее, но они найдут способ. Думает, что никогда ещё не видел её такой серьёзной. Даже на свадьбе, где ей пришлось целый час терпеть, пока им не подали шампанское. Он её как-то странно тогда поцеловал. Слишком целомудренно, возможно. Но дело в том, что это был их первый поцелуй. До этого они лишь обменивались слюнями и другими жидкостями. А это было для них как-то неловко — все смотрели, ждали, задерживали даже дыхание. И обмениваться слюнями на людях — это дико, по мнению Стайлза. Поэтому он поцеловал её сухо и быстро, чтобы все наконец-то увидели и успокоились. Не говорили о женитьбе ни до, ни после свадьбы. Зачем? Да. Зачем. Причин веских начинать этот разговор у них не появлялось в затуманенном подсознании. Ходить на учёбу ни Стайлз, ни Лидия не хотели. Хотя Лидия сначала невольно улыбнулась, просматривая названия предметов, которые ей придётся изучать. Не она выбирала заведение, даже не он. Они лишь кивали, сплетая дрожащие пальцы под столом. Отвечали на всё положительно. Вообще не собирались возражать. Потому что. Ну, зачем? Он и она решили временами заходить на пары, а сдавать зачёты за счёт общей теперь уже фамилии. Всё-таки Ноа — мэр Нью-Йорка. Всё-таки Стайлз — его сын.

Они скитались вечерами по барам и клубам, где их точно не узнают. У людей, которые там зависают, скорее всего, нет телека. Как бы там ни было, их ни разу не спалили. А это уже хорошо. Они нечаянно совсем подсаживаются на героин, который достать легко таким, как они. А вот слезть с него даже таким, как они, не так уж и просто. Они лечатся потом довольно долго где-то в пустой клинике в горах, совсем рядом с кристально чистым озером, где их чуть ли не привязываются цепями к постелям. Но лежат они рядышком. Это был их единственный каприз. Родителям говорят, что решились наконец-то отправиться в медовый месяц, который откладывали так долго из-за учебы. Но на самом деле, из-за того, что им не хотелось покидать Нью-Йорк, который им обоим всегда дух захватывал своей атмосферой. Ты вроде как среди людей. Но одинок, потерян и никому не нужен. И никто не лезет с расспросами. Возвращаются здоровыми, но не другими. Покуривают сигареты за зданием Колумбийского. Лидия разрешает Стайлзу залезать пальцами, которые перепачкались пеплом уже так сильно, что никакое средство не помогает, к себе под юбку, когда они остаются наедине. Разрешает ему кончать в себя ещё с того дня, когда они впервые встретились, когда провели несколько часов вдвоем на её постели под лучами полной луны. Потому что ей как-то всё равно. Она детей иметь не может. Но зачем кому-то об этом знать? Да. Зачем. А он почему-то иногда говорит, что у них получились бы красивые дети. Но потом возвращается в реальность и добавляет, что им на этом свете не место. Неправильная вселенная, неправильное время, неправильные уж точно родители и правительство. Ему нормально и так. Так, что он перепачканными пальцами раздвигает её страшно-розовые турисики в туалете, где они скуривают пачки Winston, на который Лидия Стайлза подсадила. Так, что он кончает в неё, даже не задумываясь. Так, что они сидят на чём-то вместе, но при этом сидят на друг друге. И врать родителям вдвоём — куда легче.

И он лежит на их полу в шикарной квартире, которую так много лет назад подарили им родители. Понимает, что она сдаёт последние экзамены. Сама. И ей, вроде как, нравится делать это самой, своими силами. Она, кажется, радуется, что сможет работать по профессии. Им не шестнадцать больше. Они больше не курят травку и не сидят ни на чем, кроме Winston. И Стайлз думает, что Лидия подарила ему жизнь. Ну, если не она, тогда зачем вообще? Слушайте. Он любит её, кажется. Но говорить ей этого не хочет. Потому что она наконец-то начала смеяться над его шутками и улыбаться не из-за марихуаны. Начала целовать его целомудренно и перебирать пальцами его пропахшие сигаретами волосы. И ему это всё начинает так нравиться. Только сейчас? Возможно. Раньше было всё, потому что заставили. Нет. Даже не так. Потому что сопротивляться смысла не видели оба. Потому что им казалось нормальным идти ко дну. И вдвоём это делать было в два раза легче. И он листает ленту галереи на телефоне. Замечает фотки с их свадьбы, где она стоит рядом со своими и его родителями в свадебном платье. И думает, что он тогда правильно сделал, что на всё согласился. Потому что у него тогда друг лучший умер. Ему нужен был новый. А Лидия, закрывая очередной год обучения в Колумбийском, думает, что правильно она тогда сделала, когда на следующий день после того, как какой-то отморозок изнасиловал её в переулке, когда она возвращалась с вечеринки домой, кивала родителям головой. А они ведь просили её не сходить в магазин за продуктами. А замуж выйти. Но им тогда обоим было как-то плевать. И зачем надо было сопротивляться? Да. Зачем.