“Песнь об Альбигойском крестовом походе”

Собственно поэтический текст, набранный крупным шрифтом, составляет, дай Бог, если четверть объема. Все остальное как бы комментарий и пояснительные статьи, но, по сути - фундаментальное исследование ''страны и эпохи''. И что меня особенно удивило: как правило, исследователи проникаются симпатией к предмету своего исследования и впадают в некоторое кумовство. А здесь читаю: ''Гильем Тудельский, автор первой части, - персона довольно комичная: чопорная, исполненная самодовольства средневековая посредственность, чья версия событий и расстановка эмоциональных акцентов зависят непосредственно от личных пристрастий поэта, которые, в свою очередь, во многом подсказаны соображениями личной выгоды'' (113). Надеюсь, Илья Смирнов, внимательно ознакомившись с книгой, объяснит нам ее необычное устройство.

Илья Смирнов: История – наука о людях, следовательно, неотделима от этики. Альбигойские войны, устроенные Папским престолом против еретиков, или даже точнее будет сказать, под предлогом еретиков – это одна из самых страшных трагедий в истории Европы. Погибла самобытная и весьма для своего времени прогрессивная культура страны, которая теперь Южная Франция, а в книге она чаще именуется на старинный манер: ''Окситания'', ''окситанская культура'' (8). Погибла вместе со значительной частью населения. ''История взятия Безье – первого крупного города на пути крестоносного воинства – задает характер всего последующего развития событий. ''Христово воинство'' с благословения Святого престола захватило и разрушило христианский город…'' При этом ''перебили едва ли не всех жителей от мала до велика'' (36) Побоище произошло 22 июля 1209 года. В письме легатов число убитых безьерцев оценено в ''примерно 20 тысяч''… Согласно цистерцианскому монаху Цезарию Гейстербахскому, именно здесь… прозвучала историческая фраза: ''Убивайте всех, Господь узнает своих'' (150). Убили всех, кто искал спасения в соборе – католическом! – а собор сожгли (148). Местные жители – опять же, подчеркиваю: люди разного социального положения и разного вероисповедания, не только ''еретики'' - катары, но и правоверные католики – местные жители поднялись на борьбу с захватчиками:''Всяк здешний буржуа, а также знатный эн, Едва пред ними акт из Арля был прочтён,Вскричали: «Лучше смерть или позорный плен,Чем уступить, чтоб край наш был порабощён,А весь народ – к вилланам с сервами причтен…'' (217)

Понятно, да, о чем шла речь? Вилланы – феодально зависимые крестьяне. Сервы – это крепостные.Но силы обороняющихся и наступающих были слишком неравны, потому что ''святой престол'' натравил на Окситанию всех, кому только в тогдашней Европе хотелось безнаказанно убивать и грабить. Отдаленное эхо этих событий дошло до советской массовой аудитории через романы и фильмы об Анжелике, ''маркизе ангелов'', где, если помните, главный герой де Пейрак выступает как наследник традиций южного свободомыслия и именно с этих позиций бросает вызов инквизиции и королю . Ну, а мэтр Гильем, чью характеристику Вы нам прочли, то он, хоть и отдает должное некоторым участникам сопротивления, которые с точки зрения рыцарской морали были, как правило, всё-таки выше своих противников, но, в общем и целом он оказывается на стороне тех, кто сильнее. На стороне победителей.

''И тут пошла резня: начался сущий ад,Что до конца времен забудется навряд,Синьоры, участь та заслужена стократ!И поделом сей люд страдает от утрат'' (227)

Особое возмущение поэта вызывают крестьяне, взявшиеся за оружие, чтобы защитить свои дома:

''Когда бы всяк виллан с позором был казнен,За то, что рыцарей губил и грабил он, В том горя было б мало!'' (231)

Такой замечательный пример двойного стандарта. В общем, автор старинной ''Песни об альбигойском крестовом походе'' ''знал, где масло, где хлеб''. Это я воспользовался формулировкой нашего современного трубадура Бориса Гребенщикова.Сегодня таким способом: на хлеб не хватает, потом на масло, потом на икру поверх масла, потом на икру чёрную – оправдывается всё, что уродует и извращает жизнь. В аэропортах экономят на безопасности, в прокуратуре освобождают преступников, в театре самовыражается ''Голый пионер'', а попробуй возразить, тебе скажут: ''ну, а честно-то работать невозможно!'' И вот я беру в руки эту книгу – ''Песнь об альбигойском крестовом походе'' - и вижу: МОЖНО. Поэтический перевод сложнейшего средневекового текста. Персональная благодарность Светлане Борисовне Лихачевой, она выполнила основную работу. И какую! Кроме соблюдения экзотической формы, цитирую: ''В тексте тщательно воспроизводятся все названия денежных единиц (не абстрактные ''монеты'', но денье, масмудины (арабские золотые монеты), ангевины (мелкая монета, что чеканили графы Анжуйские), пожесы (мелкая монета епископов Пюи); детали вооружения (''гоньоны и гамбизоны'' оригинала вместо обобщающего ''поддоспешники'') и т.д.'' (114) На каждое такое непонятное слово – комментарий. На каждый замок. На каждое имя рыцаря, участвовавшего в сражении, или священника – биографическая справка. Эти комментарии не под текстом и не в конце, они образуют параллельное историческое повествование на чётных страницах. Вот, смотрите, слева – история в комментариях, справа - ''Песнь о крестовом походе''. А отдельно – пояснительные статьи об обстоятельствах места, времени и образа мысли. Я имею в виду религиозные споры. Вы представляете себе, сколько труда вложено в каждую страницу такого издания.

Марина Тимашева: И какова его себестоимость. А потом на рынке придется конкурировать с книгами, написание которых не требует вообще никаких знаний и никакого труда.

Илья Смирнов: То-то и оно, что государство ставит в равные условия литературу и макулатуру, и называет это ''свободной конкуренцией''. Как если бы художник писал фрески наперегонки с пульверизатором, который разбрызгивает краску. Но и в таких условиях, как видите, можно сохранять достоинство профессии. И ведь ''Песнь об альбигойском крестовом походе'' - не просто занимательное чтение ''из рыцарских времен''. Книга обращена к настоящему. Вспомните, Марина, когда мы с Вами учились, существовало определенное отношение к таким вещам, как инквизиция. Отношение негативное. Мы понимали, что инквизиция – это зло с любой точки зрения, нравственной или социальной. Потом изо всех щелей стал наползать стивен-кинговский ''туман''. Дескать, средневековье было не такое уж тёмное, суеверия не такие уж вредные, палачи не такие уж злые, и вообще еретики сами виноваты. Новая книга издательства ''Квадрига'' возвращает нас к норме. Прежде всего, показывает объективные предпосылки распространения религиозного вольнодумства. Очень специфический ''окситанский'' вариант феодализма со сглаженными меж-сословными перегородками (12 – 13), ''бурный подъем городской жизни, связанный с появлением… нового класса бюргеров и торговцев'' (8). ''Тулузу, Каркассон, Лиму, Памье, Безье можно сравнить со свободными итальянскими городами''. Отсюда экономический и культурный прогресс - знаменитая поэзия трубадуров – и удивительная для того времени веротерпимость (15). В том же самом городе Безье папский легат потребовал выдать 210 человек еретиков. А всего жителей было 20 тысяч. И большинство – подчеркиваю, католическое большинство – отказалось выдавать своих соседей, и пошли на смерть со словами: ''Мы ничего не уступим крестоносцам, хотя бы в цену денье, что могло бы повлечь какое-либо изменение в управлении сеньорией'', потому что, цитирую, ''Безье дорогой ценой отвоевал свои политические свободы и независимость…'', они сами в своем городе решали, кто хороший человек, кто преступник, и не собирались этих прав уступать.Марина Тимашева: Как бы не получилось идеализации другой стороны. Мы же знаем, что когда церковные реформаторы приходили к власти, они сами начинали преследовать католиков.

Илья Смирнов: Власть вообще человека не облагораживает. И в катарском вероучении лично мне далеко не всё симпатично. Гностическая и дуалистическая составляющая. Если бы я жил в Средние века, наверное, не стал бы вступать в их церковь. Поискал бы себе что-то другое. Боюсь, тоже еретическое. Хотя, в принципе, богословские доктрины средневековых еретиков – материя темная, и в книге совершенно справедливо обращается внимание на то, что мы сплошь и рядом судим об этих людях по документам инквизиции, то есть со слов тех, кто отправлял их на костер (65). С таким же успехам можно судить о Бухарине или Тухачевском по их следственным делам. Но история имеет дело со свершившимися фактами, а не с сослагательным наклонением: что могло быть, если бы. Ведь не жители Тулузы пришли к Папе Римскому и королю Франции с огнём и мечом. И если кто в этой состоявшейся истории вел себя по-христиански, то в самую последнюю очередь крестоносцы.

''А что до горожан, их вывели из вратИ на лугу сожгли – четыреста подряд,Гиральду бросили в колодец, сверху градКамней обрушив'' (227)

Гиральда, ''дочь Сикара и Бланки де Лорак'', между прочим, благородная дама, сеньора несчастного разграбленного города Лавора. К вопросу уже о рыцарской этике.

Марина Тимашева: В тех сочинениях, которые напомнили Вам ''Туман'' Стивена Кинга, альбигойцам и многим другим еретикам как раз отказывают в праве называться христианами. А вот здесь, в пояснениях к ''Песни…'', подчеркивается, что это именно ''христианское религиозное движение'' (61). Кто же прав?

Илья Смирнов: Я не Великий Инквизитор, чтобы выносить приговоры: ''Кому в ад, кому в рай, Куда хочешь, выбирай''. Но вспомним недавнее прошлое, когда косяками пошли статьи с оправданием отлучения Толстого от церкви, поскольку сам Лев Николаевич, дескать, разошелся во взглядах не только с Синодом, но и с некоторыми базовыми принципами Священного Писания. Это могло бы стать темой для обсуждения – почему нет? – если бы не упиралось в простой вопрос. А судьи кто? Кто являл собою пример правильного подхода – в противоположность толстовским заблуждениям? Победоносцев, Григорий Распутин, разнообразные черносотенцы, которых можно назвать ''христианами'' только в жанре черного юмора (или злобной атеистической пропаганды). Что касается Альбигойской войны: книга создает весьма красноречивый образ крестоносного воинства, причем на основе его собственных источников. Смотрите: мэтр Гильем начинает ''Песнь о крестовом походе'' со свидетельства своего правоверия: ''Да славятся Отец, и Сын, и Дух Святой'', но тут же, буквально пятью строками ниже, хвастает тем, что он владеет ''колдовской наукой'' (117). В рядах крестоносцев мы встречаем и наемников (259), и ростовщиков. Хуже того: сам поход предстает перед нами как ростовщическое предприятие:

''Каорскому купцу, чья велика казна,Граф де Монфор отдал добычу всю сполна,Ведь им оплачена крестовая войнаКупцу лаворская вся прибыль врученав избытке тканей, вин и доброго пшена'' (233)

То есть, они сами делают всё то, что осуждено Церковью, и в чём папа Иннокентий 111 обвинял альбигойцев. И в конкретных ситуациях на первый план все время выступает мотив корыстный, это банальный грабеж

''Там захватили скакунов как на подбор,Доспехов дорогих, и упряжи, и шпор,И тканей дорогих, и не один ковер'' (233),

присвоение чужих земельных владений (173). Ну, и конечно, чисто феодальное классовое чувство ненависти к простолюдинам, претендующим на какие-то права, свободы и самоуправление. Хотя, как видно из текста ''Песни'', с братьями (и сестрами) по классу порою тоже не церемонились, и в этом смысле, конечно, велика роль Папы, его легатов и учёных богословов, которые именем Христовым освободили своих рыцарей от всякой морали, даже корпоративной.Под занавес моей прозаической песни хотелось бы сказать о том, чего мне в книге не хватало. При изучении хода военных действий в незнакомой местности – конечно же, карт. Но поскольку поэма о крестовом походе имеет продолжение, есть надежда на второй том, в котором географические карты займут свое место.