Плеяда Белинского и Достоевский
Как-то весною 1845 года Белинский увидел из окна своего приятеля Анненкова и закричал:
— Идите скорее, сообщу новость.
В руках у Белинского была большая тетрадь. Едва Анненков вошел в комнату, Белинский сказал:
— Вот от этой самой рукописи, которую вы видите, не могу оторваться второй день. Это роман начинающего таланта: каков этот господин с виду и каков объем его мысли, — еще не знаю, а роман открывает такие тайны жизни и характеров на Руси, которые до него и не снились никому. Подумайте: это первая попытка у нас социального романа и сделанная притом так, как делают обыкновенно художники, т. е. не подозревая и сами, что у них выходит 1 .
И критик, волнуясь, стал читать отрывки из новой повести «Бедные люди» неведомого автора, Достоевского.
Вечером к Белинскому явился Некрасов, молодой ярославец, фельетонист, альманашник, водевилист и поэт. Белинский с первых же слов закричал:
— Дайте мне Достоевского! Приведите, приведите его скорее 2 !
И повторял, что «Бедные люди» обнаруживают великий талант, что автор их пойдет дальше Гоголя.
Белинский восхищался до истощения сил. Он был уже влюблен в Достоевского, хоть и не видел его; говорил о нем с материнскою нежностью, и скоро весь его кружок знал о появлении нового гения. По Невскому так и носился на всех парусах добрейший и пустейший Панаев (в ослепительном жилете от самого Оливье) и трезвонил:
— Новый удивительный талант! Белинский говорит: выше Гоголя… Только что народившийся маленький гений, который со временем убьет своими произведениями всю настоящую и прошедшую литературу 3 .
И несся дальше, чувствуя себя именинником. А с ним его двойник Григорович, вертлявый полуфранцуз, обаятельный сплетник 4 , перепархивал из ресторана в кондитерскую:
— Новый Гоголь… величайший талант. Я же его и открыл… Мой школьный товарищ… Зовут: Достоевский.
И рассказывал, что он и его приятель Некрасов, прочитав эту повесть, кинулись к автору ночью, не могли потерпеть до утра, что теперь эта повесть дошла до Белинского, который от нее тоже в восторге…
И вот, наконец, совершилось: Достоевского привели [к] Белинскому.
По словам Достоевского, Белинский встретил его важно и сдержанно. Но не прошло, кажется, и минуты, как все преобразилось… Он заговорил пламенно, с горящими глазами: «Да вы понимаете ль сами-то, — повторял он мне несколько раз и вскрикивая по своему обыкновению, — что это вы такое написали. Вы только непосредственным чутьем, как художник, это могли написать, но осмыслили ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали? Не может быть, чтобы вы в ваши двадцать лет уж это понимали».
Критик не уставал изумляться бессознательной мудрости художников.
— Вы до самой сути дела дотронулись, — говорил он молодому Достоевскому, — самое главное разом указали. Мы, публицисты и критики, только рассуждаем, мы словами стараемся разъяснить это, а вы, художник, одною чертой, разом в образе выставляете самую суть, чтоб ощупать можно было рукой, чтоб самому нерассуждающему читателю стало вдруг все понятно! Вот тайна художественности, вот правда в искусстве! Вот служение художника истине! Вам правда открыта и возвещена, как художнику, досталась, как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателем 5 .
Достоевский был опьянен своей неожиданной славой. Он и через тридцать лет, перед смертью, вспоминал этот миг с упоением. «Я остановился на углу его (Белинского) дома, смотрел на небо, на светлый день, на проходивших людей и весь, всем существом своим ощущал, что в жизни моей произошел торжественный момент, перелом навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я и не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах моих (а я был тогда страшный мечтатель). «И неужели вправду я так велик? — стыдливо думал я про себя в каком-то робком восторге. — О, я буду достойным этих похвал, и какие люди, какие люди!»
«Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни, — свидетельствует он на склоне лет. — Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее каждый раз с восторгом».
II
После знакомства с гениальным писателем восторги критика возросли еще более. Даже наружность его нового идола казалась ему умилительной. Достоевский был худощав, невысокого роста, — даже это нравилось Белинскому.
— «Невелика птичка, — и тут он указывал рукою чуть не на аршин от полу. — Невелика птичка, — а ноготок востер!» — «Он ведь маленький, вот такой», -сообщал он приятелям, и те удивлялись немало, встретившись, наконец, с Достоевским и увидев, что сам Белинский не выше, а ниже его. Но такова была отеческая нежность к таланту. Белинский относился к нему как к сыну, как к своему «дитятке» 6 .
— «Он… видит во мне доказательство перед публикою и оправдание мнений своих», — объяснял его любовь Достоевский 7 .
И действительно, Белинский увидел в «Бедных людях» то, что ему хотелось увидеть: первый социальный роман. Белинский давно мечтал о социальном романе, вскрывающем язвы тогдашнего рабьего общества, и ему почудилось, что роман Достоевского именно к тому и стремится. То была роковая ошибка. Стремления Достоевского были иные. Достоевский, несмотря на свою молодость, понял, что критик принимает его за кого-то другого, любит в нем то, чего в нем нет. Но даже Достоевский был не в силах предвидеть, что эта основанная на ошибке любовь неизбежно превратится в ненависть.
Первые триумфы Достоевского относятся к маю — июню 1845 года. Наступило летнее затишье. Скоро столица опустела. Достоевский уехал в Ревель поделиться своей радостью с братом, но к осени вернулся в Петербург к новым дифирамбам и хвалам. Прошло уже полгода с тех пор, как Белинский объявил его гением, а восторги не угасали. Григорович все так же носился по городу, всюду прославляя его. «Je suis votre claqueur-chauffeur», — говорил он сам Достоевскому.
— «Ну, брат, никогда, я думаю, слава моя не дойдет до такой апогеи, как теперь, -писал Достоевский брату в Ревель. — Всюду почтение неимоверное, любопытство насчет меня страшное… Все меня принимают, как чудо. Я не могу даже раскрыть рта, чтобы во всех углах не повторяли, что Достоевский то-то сказал, Достоевский то-то хочет делать… Белинский любит меня, как нельзя более. Откровенно тебе скажу, что я теперь почти упоен собственной славой своей» 8 …
Конечно, он знакомится с бездной народу «самого порядочного»: «Князь В. Ф. Одоевский просит меня осчастливить его своим посещением, а граф В. А. Соллогуб рвет на себе волосы от отчаяния. Панаев объявил ему, что есть талант, который их всех в грязь втопчет. Соллогуб обегал всех и, зашедши к Краевскому, вдруг спросил его: Кто этот Достоевский? Где мне д о с т а т ь Д о с т о е в с к о г о? Краевский, который никому в ус не дует и режет всех напропалую, отвечает ему, что Достоевский не захочет вам сделать чести осчастливить вас своим посещением. Оно и действительно так: аристократишка теперь становится на ходули и думает, что уничтожит меня величием своей ласки». Приехавший из Парижа Тургенев, «красавец, аристократ и богач» 9 , привязался к нему всей душой. «Эти господа уж и не знают, как любить меня: влюблены в меня все до одного».
Но такие триумфы не для подпольных людей. Хорошо было Гончарову, что восторги Белинского обрушились на него тогда, когда ему шел четвертый десяток: он был забронирован от всяких катастроф и чрезмерностей. Но Достоевский, еще безусый, больной, с зачатками падучей болезни, — не мог же он нести свою славу так весело и легко, как Панаев. Имел же он право взирать на себя с уважением. Анненков зорко подметил, что внезапный успех сразу оплодотворил в Достоевском те семена и зародыши высокого понятия о себе, какие жили в нем и до того.
Но большинству окружающих показалось, что он просто зазнался, и окружающие стали потешаться над ним. «Эх, самолюбие мое расхлесталось! — жаловался он брату Мише. — У меня есть ужасный порок: неограниченное самолюбие и честолюбие». Но совладать с этим пороком не мог. И действительно, на поверхностный взгляд, все его тогдашние письма — сплошное самохвальство:
— «Я чрезвычайно доволен романом моим, не нарадуюсь».
— «Голядкин выходит превосходно; это будет мой chef-d’oeuvre. Тебе он понравится даже лучше «Мертвых душ».
— «Гоголь не так глубок, как я».
— «Первенство за мной, и надеюсь, что навсегда».
Хлестаковство небывалое, но Разбегаевы не хотели заметить, что тотчас же, через несколько дней, Достоевский о том же своем Голядкине писал:
— «Скверность, дрянь, из души воротит, читать не хочется» 10 .
Они не заметили, что за этим взрывом чрезмерного самовосхищения следует у него такой же припадок мучительного недоверия к себе, что здесь для него — жизнь и смерть; что, не удайся ему повесть, он, пожалуй, убил бы себя:
— «А не пристрою романа, так, может быть, и в Неву! Что же делать? Я уже думал об этом! Я не переживу смерти моей idee fixe».
— «Если мое дело не удастся, я, может быть, повешусь».
Этого не знали, а знали одно: Достоевский зарвался.
Панаев еще не истоптал башмаков, в которых носился по Невскому, трубя о его гениальности, а уж торопился шепнуть каждому:
— Вы слышали. Наш Достоевский…
И рассказывал странные вещи: приходит, будто, Достоевский к издателю и требует, чтобы его новая повесть была непременно напечатана в рамке; иначе он не согласен печататься. Обведите каждую его страницу черной каймой — в отличие от других повестей, чтобы его не смешали с графом Соллогубом или Евгением Гребенкой. А Тургеневу он будто бы прямо сказал: дайте мне время, я вас в грязь затопчу… и т. д., и т. д., и т. д. 11 .
Но неужели не нашлось никого среди этих лучших людей, кто пожалел бы его? Пусть они видели в нем только больного маньяка, но тем более жестока их травля. Пасквилем, сплетней, насмешкой, эпиграммой, карикатурой они терзали его день изо дня. «Тогда было в моде предательство», — вспоминает П. В. Анненков. Жить общественными интересами еще не привыкли в ту пору, и даже лучшие люди отдавали столько души дрязгам своего муравейника. Кляузы, пересуды, подвохи доходили до грандиозных размеров в тогдашних литературных кругах. Развращенное рабством общество заражало своими болезнями даже лучших своих представителей.
Никто, напр., не смеялся над Бальзаком, когда тот называл себя Маршалом Французской Словесности и возвещал громоносно:
— Поздравьте меня, я уже близок к тому, чтобы сделаться гением! — и каждую свою строчку откровенно величал шедевром. Бальзак был здоровяк и горлан, а Достоевский — неужели никто не почувствовал, сколько в его гордыне страдания?
— «Я тщеславен так, будто с меня кожу содрали, и мне уже от одного воздуха больно», — жаловался человек из подполья.
— «Здоровье мое ужасно расстроено; я болен нервами и боюсь горячки или лихорадки нервической», — жаловался он в тогдашнем письме, но его не щадят, мстят ему за свой недавний восторг. Особенно жесток был Тургенев: он умел дразнить, как никто.
«Тогда было в моде некоторого рода предательство, состоящее в том, что за глаза выставлялись карикатурные изображения привычек людей, что возбуждало смех… Тургенев был большой мастер на такого рода представления. Он составлял весьма забавные эпиграммы на выдающихся людей… своего времени» 12 .
Григорович вспоминает то же самое:
— «Тургенев был мастер на эпиграмму… Для красного словца он… не щадил иногда приятеля» 13 .
Тургенев рассказывал, например, при Достоевском о ничтожном, захолустном человечке, который вообразил себя гением и сделался общим шутом. Достоевский трясся, бледнел и в ужасе убегал, не дослушав 14 .
Некрасов, недавно прибегавший к нему ночью, чтобы выразить ему свой восторг, теперь тоже потешался над ним. Он сочинил вместе с Тургеневым стишки, где, вышучивая курносого гения, звал его чухонской звездой; уверял, что сам турецкий султан, прочтя его новую повесть, вышлет за ним визирей:
Хоть ты новый литератор, Но в восторг ты всех поверг: Тебя знает император, Уважает Лейхтенберг.
— «Я разругал Некрасова в пух», — сообщает, наконец, Достоевский. — «Некрасов меня собирается ругать (в «Современнике»)»… «Я имел неприятность окончательно поссориться с «Современником» в лице Некрасова» 15 .
И жутко читать в мемуарах Панаевой, как однажды автор «Бедных людей» выбежал из кабинета Некрасова, бледный, как снег, и так дрожал, что не мог попасть в рукав пальто, которое подал ему лакей. Наконец, вырвал пальто и выскочил с ним на лестницу, не надев.
— «Достоевский просто сошел с ума, — сказал Некрасов мне дрожащим от волнения голосом. — Явился ко мне с угрозами, чтобы я не смел печатать мой разбор на его сочинения в следующем нумере. И кто это ему наврал, будто бы я всюду читаю сочиненный мною на него пасквиль в стихах. До бешенства дошел» 16 .
Не прошло еще года после выхода «Бедных людей», а уже все его хвалители-claqueur’ы были его лютые враги. Об одном лишь Белинском он писал:
— «Только с ним сохранил я прежние добрые отношения. Он человек благородный» 17 .
Достоевский не догадывался, что в это самое время не знающий середины Белинский, разочаровавшись в его дарованиях, сообщает злые анекдоты о каких-то его шинелях, калошах, о том, как он кого-то «надул», «подкузьмил».
— «Вот вам анекдот об этом молодце»… — пишет Белинский в ту пору приятелям.
— «Кстати, чуть было не забыл — презабавный анекдот о Достоевском»…
Через несколько времени Белинский пишет еще резче:
— «Достоевский славно подкузьмил Краевского: напечатал у него первую половину повести, а второй половины не написал, да и никогда не напишет. Дело в том, что его повесть до того пошла, глупа и бездарна»…
— «Повесть «Хозяйка» — ерунда страшная. Каждое его новое произведение — новое падение. В провинции его терпеть не могут, в столице отзываются враждебно даже о «Бедных людях». Надулись же вы, друг мой, с Достоевским — гением. Я, первый критик, разыграл тут осла в квадрате» 18 .
И не только в частных письмах, но и в печатной статье Белинский говорил о «Хозяйке»: «Во всей этой повести нет ни одного простого и живого слова и выражения: все изысканно, натянуто, на ходулях, поддельно, фальшиво» 19 .
Так и умер Белинский с уверенностью, что «этот молодец» их надул, что он жалкий, смешной и мизерный; никто не предвидел, что «этому молодцу» суждена всемирная слава. Для всей плеяды Белинского он остался до конца жизни чужим: должны были исполниться какие-то сроки, чтобы лишь внуки и правнуки тех, кого он взбудоражил своею первою повестью, поняли, мимо какого высокого трагика их деды прошли, как слепые.
III
Появление «Бедных людей» было таким заметным событием в истории русской общественности, что воспоминаний о нем сохранилось сравнительно много.
То, что я сейчас рассказал, известно по прежним мемуарам, уже всеми прочитанным, — мемуарам Тургенева, Григоровича, Анненкова, Панаева, его жены, да и самого Достоевского, по их письмам, дневникам и т. д.
Но есть еще документ, до сих пор никому неизвестный, где рукою отличного мастера изображены, — хоть и не совсем беспристрастно, — все детали этого события. Теперь этот документ перед нами: выцветшая, шершавая рукопись. Автор ее — Некрасов. В рукописи нет ни начала, ни конца, все какие-то клочки, но и эти клочки — драгоценность: в них великий поэт повествует об эпохе Белинского. В его повести под видом каких-то Мерцаловых, Балаклеевых, Решетиловых, Чудовых движутся и живут пред читателем славнейшие тогдашние деятели. Сначала я не догадался, в чем дело: когда я разыскал эту повесть в старых бумагах Некрасова, среди его неизданных стихов, корректур, черновиков и писем 20 , мне показалось, что предо мной самая обыкновенная повесть о каком-то смешном Глажиевском, авторе «Каменного сердца»; но достаточно было прочитать две страницы, чтобы понять, что этот Глажиевский — Достоевский. Глажиевского зовут Осип Михайлыч, а Достоевского — Федор Михайлович, — только в этом, пожалуй, и разница. Даже в возрасте полное тождество: Достоевскому, когда он писал свою повесть, было двадцать четыре года, и Глажиевскому — двадцать четыре. Даже обедает он в Hotel de Paris, излюбленном ресторанчике самого Достоевского, где так мучительно ужинал его «Человек из подполья» 21 . Все передано до последней черты. Даже словечко, которое изобрел Достоевский, вложено здесь в уста Глажиевскому; это словечко — глагол «стушеваться», о котором Достоевский писал в «Дневнике»:
— Ввел и употребил это слово в литературе в первый раз я.
А Некрасов в своей повести пишет:
— Слово «стушеваться» изобрел Глажиевский.
Вся мнительность автора «Бедных людей», все надрывное его самолюбие переданы с безжалостной точностью. Даже то, как он в те ранние годы стыдился лица своего и боялся насмешек над своею наружностью, зафиксировано в некрасовской повести.
Человек из подполья писал:
— «Проклятая Олимпия! Она смеялась над лицом моим». — «Лицо мое мне показалось до крайности отвратительным… Я часто с бешеным недовольством, доходившим до омерзения, ненавидел свое лицо»…
И у Некрасова Глажиевский боится показаться на глаза знаменитому критику, чтобы «своей физиономией не разрушить эффект своего произведения».
«Подобный страх был довольно основательным», — язвительно замечает Некрасов, который, как мы знаем, еще раньше смеялся в стихах над наружностью Достоевского, над его глазами и носом.
Так и видно, что смышленый, по-молодому насмешливый делец-ярославец успел по-своему за эти два года разгадать запутанную душу своего мрачного друга.
Это раздражает Глажиевского. В повести Некрасова он именно тем раздражен, что для Тросникова в его поведении нет ни загадок, ни тайн. Точно так же был раздражен «человек из подполья»:
— «Он знал меня наизусть. Меня взбесило, что он знал меня наизусть».
Вообще весьма знаменательно, что, желая изобразить Достоевского, Некрасов невольно изобразил героя его «Записок из подполья», тогда еще не написанных.
Те страницы, где Некрасов приводит свои разговоры с новоявленным гением, полны слишком здорового, ярославского, почти крестьянского юмора: так обыкновенно крестьяне рассказывают о нервических капризах господ, психология которых им непонятна.
Ценно сообщение о том обмороке, который был с Достоевским в пору написания «Бедных людей». До сих пор мы не знали о нем.
В повести Глажиевского (как и в повестях Достоевского) Некрасову чудится «растянутость, многословие, неуместное повторение одних и тех же слов, обличающее некоторую манерность»; все, что у Некрасова высказывает об этой повести критик Мерцалов, есть буквальное повторение того, что говорил о «Бедных людях» Белинский 22 .
Несовпадение только в одном: Достоевский для своей повести не брал эпиграфа из сочинений Белинского, как говорит о Глажиевском Некрасов. Это очень ехидный штришок: будто автор, чтобы задобрить страшного критика, украсил свою повесть его изречением, дал ему моральную взятку.
Достоевский этого, конечно, не сделал: эпиграф к «Бедным людям» взят им у князя В. Ф. Одоевского. Или, может быть, этим эпиграфом заменен какой-нибудь другой.
Вполне полагаться на изложенные в этой повести факты нельзя. Перед нами не беспристрастная летопись, а боевая сатира. Самые события, пожалуй, изложены в повести правильно, но освещение событий однобокое. Автор не заботился об исторической точности, у него были свои специальные цели (о которых мы скажем потом); ради них он многое преувеличил и выпятил, о многом умолчал, многое довел до карикатуры и шаржа.
Но как ни язвительна повесть Некрасова, как ни жестока она к Достоевскому (и к окружающим Достоевского людям), она не достигает той цели, к которой стремился автор. Читаешь ее и не только не можешь смеяться над этим смешным Глажиевским, но страдаешь от каждого его хвастливого или трусливого слова: как ему трудно и больно!
В этой повести воочию видишь, что все впечатления жизни, даже приятные, воспринимались Достоевским с такою чрезмерностью, что неизбежно превращались в страдания. Мудрено ли, что даже в гуманном кружке Белинского он чувствовал себя как в застенке, — тем более, что, по рассказам Некрасова, в этом кружке было много жестокого. Некрасов целую главу своей повести посвящает той беспощадной облаве, которой подвергались порою некоторые члены кружка. Он сам называет их «жертвами», «мучениками».
Значит, не во всем виноват Глажиевский, и не так уж он был смешон, как описывают в иных мемуарах.
Вместо сатиры на автора «Бедных людей» Некрасов против воли дал его апологию.
IV
Но все же весь рассказ чрезвычайно язвителен, и только Белинский изображен в ореоле.
Известно, что Некрасов набожно чтил память Белинского, посвящал ему оды, писал о нем поэмы, и теперь даже в повести вывел его единственным идеальным героем.
Может быть, эта повесть отчасти затем и написана, чтобы прославить любимого критика, хотя бы и под чужой личиной, тайком от цензуры, которая одно время даже самое имя его считала крамольным. Некрасова всегда удручало, что его учитель будет скоро забыт, и в стихах, посвященных Белинскому, он не раз выражал эту скорбь:
…О тебе не скажет ничего Твоим потомкам сдержанное племя, И с каждым днем окружена тесней, Затеряна давно твоя могила. И память благодарная друзей Дороги к ней не проторила 23 —
сокрушался он в 1853 году, а в 1854 году в поэме «Белинский» писал 24 :
… Помянуть печатно Его не смели, и о нем Слабеет память с каждым днем И скоро сгибнет невозвратно…
и умолял цензоров позволить ему, наконец, назвать это имя в печати, спасти Белинского от общего забвения:
— «Лучше запретите мою поэму «Княгиня», — писал он цензору Бекетову в 1856 году, — запретите десять моих стихотворений кряду, даю честное слово: жаловаться не стану, даже про себя», — только разрешите ему громко назвать имя Белинского на страницах журнала 25 .
И вот он дает Белинскому имя Мерцалова и выводит его героем полубеллетристического очерка.
Очерк удался превосходно. Даже поэмы и оды Некрасова, посвященные тому же Белинскому, не так живо рисуют его, как этот прозаический набросок. В одах Некрасова Белинский был слишком монументален, а в повести он — домашний, со всеми своими малыми и милыми слабостями.
В стихах Некрасов перед ним на коленях:
Учитель! перед именем твоим Позволь смиренно преклонить колени.
А в повести — он относится к нему с любовной иронией, как взрослый к ребенку.
Очень тонко подмечено в повести, как восторженный и пылкий Белинский силился быть равнодушным, напускать на себя хладнокровную трезвость и даже обуздывать энтузиазм других, — хотя сам дольше дня не выдерживал. Также не побоялся Некрасов отметить, что часто в основе умозрений Белинского лежал какой-нибудь призрак, который разлетался, как дым, от первого прикосновения действительности. Кажется, за эту наивность Некрасов особенно любил Белинского. С тем же юмором указано в повести пристрастие критика к необузданным и чрезмерным словам: этот юмор только оттеняет благоговение поэта перед Белинским, которое нельзя не чувствовать в каждой строке.
Все детали тогдашней жизни Белинского переданы в повести с точностью: ему действительно было тогда под сорок лет, и действительно он стоял тогда во главе журнала, который своим процветанием был обязан ему одному. Этот журнал -«Отечественные записки» Краевского.
Об остальных персонажах — потом. Теперь лишь укажем, что Тросников это, конечно, Некрасов, а «добрый, но пустой Разбегаев» — конечно, Ив. Ив. Панаев, о котором и Белинский говорил: «ветрогон, инфузорий, но незлобен, подобно младенцу». Фамилия Разбегаев созвучна с фамилией Панаев, и в ней дана характеристика лица. Таким образом, если наши догадки верны, получается следующий список главных действующих лиц:
Р е ш е т и л о в (он же «Мальчишка») — Тургенев.
Г л а ж и е в с к и й — Достоевский.
Т р о с н и к о в — Некрасов.
М е р ц а л о в — Белинский.
Б а л а к л е е в — Григорович.
Р а з б е г а е в — Панаев.
В рукописи не все имена установлены. Белинский иногда называется также Ветлугиным, Некрасов — Чудовым. Мы не воспроизвели этой путаницы. Напомним, что фамилия Решетилов встречается также в одном из ранних стихотворений Некрасова:
Въезжая в вотчину свою, Такими мыслями случайно Был Решетилов осажден.
Но едва ли тамошний Решетилов — Тургенев (хотя фамилия взята из «Записок охотника»).
В третьей главе своей повести Некрасов приводит пригласительную записку, которую Белинский будто бы послал Достоевскому. Таких записок было, должно быть, немало, но до нас дошла только одна. Лет десять назад покойный В. И. Семевский обнародовал следующие карандашные строки:
«Достоевский, душа моя (бессмертная) жаждет видеть вас. Приходите, пожалуйста, к нам, вас проводит человек, от которого вы получите эту записку. Вы увидите все наших, а хозяина не дичитесь, он рад вас видеть у себя.
В. Б е л и н с к и й» 26 .
V
Скажем теперь несколько слов о других персонажах этой повести — и раньше всего об Анненкове. Павел Васильевич Анненков был очень образован и очень умен и статьи писал глубокие, тонкие, но все его статьи почти забыты, а помнят про него только одно:
«Друг Тургенева» — это был его чин, его сан, его звание, его общественное положение, его право на память потомства.
Сам Тургенев дружески называл его: «мой комиссионер» — и действительно, Павел Васильевич, побуждаемый бескорыстной приязнью, готов был с утра до ночи ездить по городу, выполняя всевозможные комиссии своего знаменитого друга, жившего почти всегда за границей. Письма Тургенева к Павлу Васильевичу полны поручений и просьб. Мы постоянно читаем в них:
— Зайдите, отец родной, в музыкальный магазин Иогансена и спросите…
— Уведомьте меня, что за человек Боборыкин…
— Будьте отцом и благодетелем, летите стремглав к моему цензору и попросите его…
И Павел Васильевич высылал, уведомлял, сообщал, расспрашивал, ездил, хлопотал. «Вы самый надежный комиссионер», — хвалил его благодарный Тургенев. — «О, мой спаси-и-тель, мой покрови-и-тель! За все, за все тебя благодарю я!» — и заваливал своего покровителя новыми делами и заботами. То Павел Васильевич должен был съездить в редакцию «Русского вестника», то в «Библиотеку для чтения», то снестись с «Эпохой» Достоевского; он продавал процентные бумаги Тургенева, платил его долги, искал для него управляющих…
В литературных кругах над этим немало смеялись и вспоминали, что в прежние годы, еще до сближения с Тургеневым, Павел Васильевич таким же манером состоял при Гоголе. Гоголь прямо писал ему:
— «Иванов сообщил мне вашу готовность исполнять всякие поручения… Вот вам поручение»…
И тоже наполнял иные письма к нему одними повелительными наклонениями:
— Выпишите для меня мелким почерком все (!) критики на мои сочинения…
И Павел Васильевич был рад, что может услужить и пригодиться. Он нарочно поселился под одной кровлей с Гоголем, чтобы тот диктовал ему «Мертвые души».
Такая у него была страсть: угождать знаменитым писателям. Вспомним, как ухаживал он за Белинским, подавал ему лекарства, ведался с его доктором, читал ему вслух, бегал на почту за его письмами, снабжал его деньгами, возил его из Зальцбрунна в Дрезден, из Дрездена в Кельн, из Кельна в Брюссель, из Брюсселя в Париж, был его нянькой, сиделкой. И Белинский отзывался о нем:
— Это бесценный человек… обожаемый друг мой… я очень люблю этого милого человека 27 .
В литературных кружках так и называли Павла Васильевича «наш добрый».
Много было трогательного в этом беззаветном служении знаменитым писателям. Но почему же непременно знаменитым? А если бы Белинский не был знаменитый писатель, а просто был бы несчастный чахоточный, неужели Павел Васильевич не стал бы за ним так ухаживать? Не знаем, но, по крайней мере, Панаевы — и муж и жена — называют его в своих мемуарах скрягой, эгоистом, кулаком, а Некрасов даже эпиграмму на него написал, обличая его эгоизм и черствость.
Щедрый для знаменитостей, для других он был скуповат и очень любил угощаться чужими обедами, где так радушно потчевал остальных приглашенных, что получил прозвище «гостеприимного гостя» 28 .
Даже благосклонный Тургенев сочинил о нем вирши (совместно с Некрасовым):
И Анненков, чужим наполненный вином, Пред братцем весело виляет животом.
Этого-то Павла Васильевича Некрасов и выводит в своей сатирической повести под наименованием «Спутник». Павел Васильевич, как мы уже видели, был именно спутником всех литературных светил, «получавшим свой свет от больших солнц литературы, около которых неустанно вращался». Один современник рассказывает, что, когда такими восходящими солнцами становились Добролюбов и Чернышевский, Павел Васильевич был очень не прочь совершить вращение вокруг них, поступить и к ним в «Спутники», но был пренебрежительно ими отвергнут 28 .
Поразительно совпадение некоторых характерных штрихов, какими Некрасов изображает этого Спутника, с теми отзывами о Павле Васильевиче, которые явились в литературе потом.
Некрасов, например, говорит:
«Лишь разносилась молва о новой знаменитости, Спутник находился неотлучно при ней»
Авдотья Панаева пишет:
«Чуть человек приобретал известность в литературе, Анненков тотчас же делался его другом».
По словам Некрасова, отношения Спутника к знаменитым писателям напоминали «умилительные отношения скромного, расторопного и понятливого подчиненного к милостивому начальнику».
А в воспоминаниях Панаевой о Павле Васильевиче сказано:
«Он увивается за Белинским, точно мелкий чиновник за своим непосредственным начальником» 30 .
Сомневаться в тожестве Павла Васильевича с этим персонажем некрасовской повести невозможно. В повести, например, сообщается, что Спутник любил читать вслух произведения своих знаменитых друзей, когда те, по слабости здоровья, сами не были на это способны. Кто же не знает, что именно Павел Васильевич два вечера подряд читал на квартире Тургенева перед Некрасовым, Дружининым и прочими — тургеневский роман «Дворянское гнездо»? Сам автор тогда был простужен, и чтение романа поручено было Павлу Васильевичу.
В благодарность за эту услугу (да и за все предыдущие) Тургенев распорядился тогда же напечатать в подзаголовке романа:
— Посвящается Павлу Васильевичу Анненкову.
Но Некрасов, как редактор журнала, где печаталась повесть Тургенева, счел это посвящение излишним, к великому огорчению Спутника 31 .
Дальше Некрасов сообщает о Спутнике, что тот деятельно поставлял знаменитостям все новости, анекдоты и сплетни о петербургских делах и событиях. Именно такова была роль услужливого Павла Васильевича. Тургенев то и дело писал ему:
— Не оставляйте меня известиями о том, что кипит и гремит вокруг.
— Давайте мне сведений возможно больше.
— Какие ходят теперь слухи в нашей северной столице?
Нужно сказать, что Павел Васильевич исполнял эту роль превосходно. Он отлично умел уловлять главный нерв данной эпохи. Его характеристики разных общественных настроений и веяний часто бывали широки и метки. С птичьего полета он умел смотреть на панораму общественной жизни, именно, как посторонний, чужой, сам в этой жизни не участвующий. «Получил я ваше письмо и, по обыкновению, узнал из него лучше всю суть современного положения петербургского общества, чем из чтения журналов и корреспонденций», — хвалил его знаменитый писатель.
Но жаль, что при таком хватком чутье он был не слишком даровит, без темперамента, не горяч и не холоден, отчего все его письма и статьи тускловаты, вяловаты, не выпуклы. Ум большой, но расплывчатый и не оригинальный, он, как беллетрист и критик, оказался не выше посредственности и словно специально был создан, чтобы отлично писать мемуары о своих прославленных друзьях, хотя и для этого ему не хватало энергических штрихов и ярких красок. Главное же, ему не хватало лица. Потому-то он и был в дружбе со всеми: когда Гоголь оскорбил идеалы Белинского, когда Белинский отшатнулся от Гоголя, Павел Васильевич остался приятелем и т о г о и д р у г о г о; недаром в некрасовской повести его личность называется «смутной». В ней не было ничего резко-выявленного. Гоголь звал ее «бесформенным воском», из которого еще не вылито фигуры.
Даже Тургенев не мог не признать, что «в нем собственно таланта немного», но, ценя его вкус и чутье, сделал его с в о и м с о б с т в е н н ы м к р и т и к о м, посылал ему каждую повесть для предварительной оценки и критики, которая чаще всего выражалась, конечно, осанной.
VI
Конечно, в этой сатирической повести Некрасов к Анненкову слишком суров; перед нами не столько сам Анненков, сколько карикатура на Анненкова.
Нельзя забывать, что у Анненкова есть изрядная заслуга перед русской словесностью: он первый собрал материалы для биографии Пушкина, был первым посмертным редактором его сочинений и начал собою плеяду ученых пушкинистов. Впрочем, в те годы, к которым относится повесть Некрасова, он еще почти ничего не написал и терялся в неблестящей толпе прочих «литературных сочувствователей».
Уже и тогда он был очень услужлив; юный Катков, например, получив от него вспоможение, именовал его: «мой благодетель, добрый гений моей жизни», да и сам Некрасов не раз пользовался в трудные минуты его добротой и услужливостью. Но и тогда было что-то такое в его доброте, что заставляло относиться к ней подозрительно. В ней видели какую-то корысть. В повести Некрасова забавно рассказывается, как ловко Анненков умел использовать свою завидную близость к Тургеневу: на этой близости он будто бы сделал карьеру. Такое мнение безусловно неверно, и вообще отношения Анненкова к своему великому другу (да и к другим именитым писателям) были гораздо сложнее и тоньше, чем это изложено в повести.
Повесть вообще чуть-чуть аляповата, и многие фигуры в ней топорны. Тургенев был не такой человек, чтобы можно было снискать его дружбу угодливостью. Несомненно, что Анненков был дорог Тургеневу своим редким эстетическим вкусом, европейской просвещенностью и той широтой симпатий, которая часто присуща именно дилетантам, натурам безличным, не творческим; в то время, как Фет или Салтыков, или Герцен, представляя собой индивидуальности, резко очерченные, были близки Тургеневу только отчасти, только некоторыми сторонами души, Анненков, как личность аморфная, смутная (сказано же: восковой человек!), мог примкнуть к его душе вплотную, ибо в нем и не было тех нестираемых, острых углов, которые всегда делают невозможным слияние двух выдающихся личностей; самая его безличность и была залогом его дружбы с разнообразнейшими его современниками.
Это очень естественно, и здесь нет ничего зазорного, такого, что подлежит осмеянию. Русская литература очень много потеряла бы, если бы в ней не было Анненкова. «После славы быть Пушкиным или Гоголем, прочнейшая известность — быть историком таких людей», — сказано в похвалу Анненкову в «Современнике» Некрасова в 1857 г. 32 Для Тургенева он был то же, что Форстер для Диккенса, но, к сожалению, он не умел, подобно Форстеру, спокойно, солидно, с достоинством нести свое почетное звание. Дружба с Тургеневым была его орденом, но он слишком выпячивал грудь, чтобы показать этот орден. Обычно флегматичный и чинный, он становился суетен и суетлив, чуть дело касалось Тургенева. Он всюду являлся с Тургеневым, всюду похвалялся Тургеневым, только и говорил о Тургеневе и даже других угощал Тургеневым.
— Хотите, я приведу его к вам?
— Непременно, но когда?
Такие фразы были очень возможны. В мемуарах П. М. Ковалевского читаем:
«Анненкову не терпелось показать Тургенева поближе, и вот он привел его прямо вечером, когда у нас собирались запросто.
Сидели Фет, Григорович и Дружинин. Вдруг вбегает Анненков, с глазами, уж и в спокойном-то состоянии достаточно выпученными, но теперь просто выскакивавшими из головы, и в том возбуждении, в каком находится носитель чего-то необычайного, восклицает:
— Кого я с собою привел. Угадайте. Пари держу, не угадаете!
— Разумеется, Т у р г е н ь е в а! — протянул мягким своим произношением Дружинин.
— Ивана Сергеевича! Да, дорогого гостя! — кричал радостно Анненков. — Он поднимается себе потихоньку, а я так залпом взбежал лестницу.
— Как оно и подобает в ваши молодые годы, — вставил Дружинин.
Анненков был лет на десять старше Тургенева. Он суетился. Ему хотелось весь дом поднять на ноги.
— Дорогой гость! Вот уж дорогой-то гость! — возбуждал он присутствующих. Наконец-таки не выдержал, — выбежал в прихожую и оттуда с торжеством ввел Тургенева» 33 .
Недаром его называли «гостеприимный гость». Этот отрывок из записок П. М. Ковалевского можно бы целиком инкрустировать в повесть Некрасова: и там и здесь говорится одно, почти даже одними словами.
В одном только ошибся Некрасов: Анненкову в ту пору было не двадцать семь лет, а уже тридцать три, тридцать четыре. Впрочем, он отличался моложавостью: женился, приближаясь к шестому десятку.
В других главах некрасовской повести тот же Анненков, кажется, выведен под именем «Благородная личность». «Благородная личность» очерчена теми же штрихами, что и «Спутник». Прибавлено лишь указание на тучность и апатичность Анненкова и сделан едкий, но неясный намек на какую-то другую «более широкую сферу деятельности», где Анненков будто бы лучше всего проявил свое бескорыстие и благородство.
Не была ли эта сфера — издание Пушкина, в чем, по свидетельству Авдотьи Панаевой, Некрасов видел почему-то барышничество?
VII
Когда мы говорим «кружок Белинского», мы представляем себе Бакунина, Тургенева, Герцена. Но то были звезды кружка или, пожалуй, кометы, которые вдруг прилетали, на несколько недель или дней, из Парижа, из Москвы, из Мадрида и внезапно озаряли все вокруг. Тот фон, на котором сверкали эти быстролетные светила, состоял из второстепенных людей, которые плотной стеной окружали великого критика. Белинский играл с ними в преферанс, обедал у них по воскресеньям, катался с ними в лодке по Фонтанке, складывал у них свою мебель, когда уезжал из столицы, — и вообще столь близко ввел их в свою жизнь, что без них его кружок был не полон. Хотя многие из них не написали ни строчки, но, кроме литературного круга, не знали никакого другого.
Их-то и выводит Некрасов под именем «литературных сочувствователей».
Теперь они полузабыты, но по различным мемуарам и письмам, по множеству беглых упоминаний о них у Григоровича, у Фета, у Огаревой-Тучковой мы так близко знакомимся с ними, как будто видели их только вчера.
Вот Я з ы к о в, Михаил Александрович, — маленький, хромой, кривоногий, остряк, каламбурист, экспромтист. Вот Т ю т ч е в, Николай Николаевич.
Тютчев и Языков — поэты? Нет, однофамильцы поэтов: один — мелкий чиновник департамента сборов и податей, другой — служит на фарфоровом заводе. Но если спросить у Языкова:
— Имею ли я честь говорить с нашим знаменитым поэтом?
Он ответит, скромно потупляя глаза:
— Не подарите ли вы нас каким-нибудь новым произведением?
— Да, у меня есть много набросанного…
Смешливые его собутыльники могут выскочить из-за стола от смеха, но он сам невозмутим и спокоен 34 . Его роль — потешать за столом. Стоит ему поднять бокал и сказать:
Хотя мы спичем И не тычем, Но чтоб не быть разбиту параличем,
как все почему-то хохочут 35 .
Начнет свой тост горячо, оживленно:
— Раз, думал я, друзья… А потом повторит уныло:
и сядет; — и этот тост производил такой эффект, что люди через сорок лет вспоминали его и увековечивали в своих мемуарах. Или на Средней Рогатке, в трактире, провожая попойкой приятеля, он в том же литературном кругу скажет такое двустишие:
Какой предались мы тоске и унынию, Узнав, что полковник наш едет в Волынию,
и всех это смешит до упаду, и Некрасова, и Фета, и Тургенева.
Языков остался памятен в литературных летописях не только застольными остротами. Некрасов чересчур окарикатурил его (так же как и Анненкова и Достоевского) и в этом сатирическом романе не отметил его главного свойства: обаятельной его задушевности, его великого «таланта доброты». Недаром к Языкову тянулись такие разные люди, как Грановский, Гончаров, Горбунов, Майков, Шелгунов, А. Ф. Кони. В его душе было гостеприимство для всех. Добр он был чрезвычайно. «Доброта его, — вспоминает А. Ф. Кони, — была не тем апатическим неделанием зла и сентиментальничаньем, которым дают у нас неправильно кличку доброты, — это была любовь деятельная, тревожная, приходившая на помощь в форме деликатной настойчивости везде, где только было возможно… Иной уже совсем ослабевал, рискуя махнуть на все рукой… но приходил колеблющейся походкой своих коротеньких ножек Языков, говорил растроганным голосом, смотрел влажными, умными и добрыми глазами — и вместе с ним приходила помощь, обучение, заработок, служба» 36 .
По словам Некрасова выходит, будто ни Языков, ни другие второстепенные члены кружка Белинского не были ни в малейшей степени соучастниками духовной жизни великого критика, будто это была случайная компания пошловатых и вульгарных обывателей, ничего общего с Белинским не имеющая; это неверно, и ниже мы увидим, для чего Некрасову понадобилось такое отклонение от истины.
М. А. Языков до конца своих дней был носителем заветов Белинского, на нем всю жизнь покоился отблеск того пламени, которым пылал его друг. Когда нагрянули шестидесятые годы, Языков не встал против них, не озлобился, — как многие другие его сверстники, напротив, почувствовал себя в своей стихии и энергично предался общественной работе. Судьба закинула его в провинцию, в Калугу, там он в несколько лет основал:
1. Общество сбережения «Подспорье».
2. Общественную библиотеку.
3. Общество взаимного кредита.
4. Общество вспомоществования недостаточным студентам
и т. д., и т. д., вкладывая в эти затеи много бескорыстного труда. Очутившись на склоне лет в Новгороде, он и там, — ценою великих усилий, — основал первую общественную библиотеку, на каждом шагу обнаруживая крепкую непорываемую связь со своим учителем-другом 37 .
Языков не льстил писателям; он был исполнен самоуважения и чинной солидности. Тургенев в «Попе» еще в 1844 году отметил его сановитость и важность:
Языков сам, столь в а ж н ы й, столь приятный, Меня п о ч т и т улыбкой б л а г о д а т н о й 38 .
Вместо стремглав говорил он стремплешь и вообще был неистощим на нелепости. Фривольные стишки составляли его специальность. Даже неудачные его каламбуры передавались из уст в уста. Герцен, напр., пишет Огареву из Москвы в Рим, что Языков написал в одном письме: «Я женюсь, стало, нынешним летом будет много жито, т. е. не в амбаре, а в груди». Кетчеру Герцен сообщает, что Языков, подойдя к какому-то матросу, сказал: homme atroce (о, матрос) и т. д. 39 .
В письмах Грановского, в неизданном дневнике Дружинина пересказываются такие же остроты Языкова. Например, о сотруднике «Маяка» Зеленом он писал:
Тут вмешался X. вареный, По прозванию Зеленый 40 .
С Белинским он был на «ты». Белинский был вначале от него в восторге:
— «Я недостоин разрешить ремня у сандалий его», — писал он в письме к Бакунину. — «Это душа благодатная, глубокая, тихая и гармоническая» 41 . «Безжелчен, как голубь, добр, как агнец, и развратен… как козел», — отзывался критик о своем новом приятеле 42 .
Но вскоре ему стало казаться, что этот великолепный Языков только и хорош за бутылкою, а чуть дело коснется «идей», он, как попугай, повторяет чужое. «Для друзей он готов уверовать в какое угодно учение и будет наполовину невпопад повторять их слова», — писал Белинский несколько позже. Зато Языков был услужлив и предан: он выхлопотал Белинскому к свадьбе какой-то очень важный документ, без которого нельзя было венчаться, он добыл ему метрическое свидетельство; он был готов отдать литераторам последнее и даже ночью не раз угощал их ватагу, налетавшую на него неожиданно. В воспоминаниях А. А. Фета читаем:
«Бывало, зимою, поздно засидевшись после обеда, кто-нибудь из собеседников крикнет: «Господа! поедемте ужинать к Языкову!» И вся ватага садилась на извозчиков и отправлялась на фарфоровый завод к несчастной жене Языкова, всегда с особенной любезностью встречавшей незваных гостей. Не знаю, как она успевала накормить всех, но часа через полтора или два являлись сытные и превосходные русские блюда, начиная с гречневой каши со сливками и кончая великолепным поросенком, сырниками и т. д. И ватага отваливала домой, довольная хозяевами и ночною экскурсией» 43 .
Когда Тургеневу было нужно пристроить к акцизному ведомству своего побочного брата, он обратился к «любезнейшему Михаилу Алексеевичу», и брат немедленно получил место 44 .
Писатели любили его бескорыстно, а если эта любовь окрылялась его подарками, одолжениями, ужинами, — то здесь для него только честь: он служил литературе, как мог.
Ник. Ник. Тютчев окончил Дерптский университет, переводил для «Отечественных Записок» иностранные повести и служил в департаменте податей и сборов. Нам кажется, что именно его разумеет Некрасов под названием «П р а к т и ч е с к о й Г о л о в ы». Н. Н. Тютчев открыл осенью 1846 года совместно с М. А. Языковым знаменитую «Контору агентства и комиссионерства», где повел дело так, что Языков в три года потерял все свои деньги, вложенные в это предприятие. Об этой конторе существует обширная эпистолярная литература; Некрасов изобразил ее в одном из своих романов. В жену Н. Н. Тютчева, в конце 30-х годов, молодой Тургенев был мимолетно влюблен 45 .
А кум Белинского, Иван Ильич М а с л о в? Недаром Некрасов посвятил ему свое знаменитое стихотворение «Тройка», Маслов стоил такого подарка. Этот «ленивейший из хохлов» как будто целью своей жизни поставил отдать всего себя литераторам. Для Тургенева он нанимал экипажи, покупал, по его поручению, акции; стриг для него купоны; ездил по его делам и на Пречистенку, и к Каткову, и к какой-то неведомой барыне; помогал ему в продаже имения, — словом, был для Тургенева чем-то в роде московского А н н е н к о в а — и в течение двадцати лет предоставлял ему, при его наездах в Москву, всю свою казенную квартиру. Тургенев ему писал, как в отель:
— Предупреждаю тебя, что явлюсь к тебе во вторник и пробуду на твоей великолепной и гостеприимной квартире сутки.
И Маслов готовил поистине царский прием своему именитому гостю.
Для Некрасова в удельных имениях он устраивал охоту на вальдшнепов, а когда больная жена Белинского уезжала куда-то лечиться, ему, Маслову, поручили достать ей билеты, усадить ее на пароход, проводить… Не редкость было для него бегать с письмами от Белинского или к Белинскому.
Словом, это буквально то самое, что рассказывается в некрасовской повести о «литературных сочувствователях». Благоговение перед писательским кругом безмерное и готовность на всевозможные жертвы, лишь бы только как-нибудь сблизиться с этой священной кастой. Чрезвычайно резкий отзыв о Маслове находим в бумагах известного сатирика П. В. Шумахера:
«Это холуй, ползающий у ног людей известных, непроходимый невежда. Он начал службу в волостном правлении писарем»… Этот идиот был на хорошем счету у министра, царская фамилия его любила. Он посылал в Ялту телят, откормленных в Ильинском, и букеты из Москвы государыне… Наконец, спятил от игры с балетчицами и оставил опеке более 400 т. капитала» (Центр-архив. Документы по истор. лит. и общественности. Вып. второй. И. С. Тургенев. М. П. 1923, стр. 96).
В повести, между прочим, говорится о каком-то жалком «сочувствователе», который, чтобы привлечь литераторов, чтобы втереться в их общество, угощал их прескверным вином, «невероятно плохими обедами», за что и получал нагоняй. Несомненно, здесь Некрасов имеет в виду К о м а р о в а Александра Сергеевича, того, о котором Белинский писал:
— «Подлец Комаришка… Комаришка дурак положительно, кроме того, что препустейший человек!» 46
И говорил ему: «Вы отравитель».
Как этот Комаришка унижался, чтобы Белинский удостоил его посещением! Белинский, наконец, удостоил, но, как сообщает Панаев, «заявил наотрез, что никогда обедать у Комаришки не будет, потому что у него провизия несвежая и вино прекислое, что он человек больной и желудок его не может переносить такой скверной пищи»…
Комаров всякий раз клялся, что в следующий вторник у него будет тончайший обед и самое дорогое вино от Рауля, и всякий раз был уличаем в хвастовстве. От обедов его Белинский решительно отказался 47 .
Рассказ Панаева совпадает буквально с тем, что говорится у Некрасова. Но дальше Некрасов рассказывает, как грубо и жестоко третировали Комаришек их литературные кумиры:
— Смотри, чтоб шампанского было довольно! И жену свою выгони вон. Жены не надо и детей не надо. Тогда мы, пожалуй, придем.
Белинскому такое бурбонство было, конечно, несвойственно. Из всей его плеяды один К е т ч е р был так бесцеремонен и груб. Да и кто же другой, кроме Кетчера, стал бы хлопотать о шампанском! Кетчер был без редерера немыслим.
— Ну, пей же, братец, пей! — совал он каждому бокал и бутылку.
— Экие вы дряни! Сколько вас тут, а и четырех бутылок не могут выпить! — таков был стиль его речей и манер. Он не говорил, а командовал, — был хохотун и крикун. «Ты, братец, дрянь», — говорил он с первого слова (он был со всеми на «ты»), и все же многих тянуло к нему. Правдив он был до неприличия, неопрятен до отвращения. Как, должно быть, трепетал перед ним Комаришка, когда он выплескивал ему в тарелку его дрянное вино и говорил ему: дрянь! Белинский не раз называл его циником и порицал его за «мужичество», но знал, что под этим мужичеством кроется святая душа.
— Кетчерушка! Уродина! Чудовище нелепости! Ты так добр, что во всяком готов принять участие!
«Если бы в России можно было делать что-нибудь умное и благородное, Кетчер много бы наделал, — это человек!» — писал Белинский в одном письме. Мы думаем, что в повести Некрасова Кетчер выведен под именем Парутина. Жаль, что там ему уделено только несколько беглых строк, он заслуживал больше внимания. Это был честный плебей, ярый труженик, и его личность далеко не исчерпывалась ни шампанским, ни раскатистым хохотом. Он известен как переводчик Шекспира, как редактор посмертного издания Белинского, — и мы не хотели бы, чтобы его эпитафией была эта эпиграмма С. А. Соболевского:
Вот еще светило мира — Кетчер, друг шипучих вин! Перепер он нам Шекспира На язык родных осин.
Лучшее из написанного о Кетчере — знаменитая статья Герцена в IV части «Былого и Дум» 48 .
В то время, когда Некрасов писал свою повесть, Кетчер уже был его врагом.
— «Честью клянусь, никакие эпитеты не в состоянии передать той ненависти и злобы, которые чувствует к тебе Кетчер», — сообщал Некрасову в эту пору В. Боткин… — «Эта ненависть, эта желчная, ядовитая злоба с пеною у рта… я такого озлобления не встречал в своей жизни» 49 .
VIII
Комаришка, чтобы придать себе весу, выписывал со всего света журналы и книги и рад был, если мог доставить Белинскому свежий нумер «Revue Independante», новую брошюру, лексикон… Панаев забавно рассказывает, как Белинский, придя к Комаришке и не найдя никого из гостей, взял у хозяина новый журнал, лег на диван, попросил не мешать и погрузился в чтение. Когда пришли гости, Белинский цыкнул на него: «замолчите».
И, указывая на него, говорил:
— Помилуйте, он мне так надоел 50 .
Ужинать он не остался и громко сказал гостям при хозяине:
— «Мне очень жаль вас, что вы добровольно хотите отравлять себя».
Вот какой тон был тогда у писателей по отношению к «литературным сочувствователям». Этот тон очень метко уловлен в повести. Ясно, что Комаришка и тот, кого в повести зовут «библиотекой», — есть одно и то же лицо. — «И чего вы пришли? Убирайтесь вон! Мне нужны не вы, а ваша книга», — так, по свидетельству повести, обращался критик с «библиотекой».
А в мемуарах Панаева он то же самое говорит о Комаришке:
— «Только что я вошел, он (Комаришка) не дал мне еще опомниться и, как безумный, бросился на меня и начал мне читать что-то из «Revue Independante». — Я и без вас умею читать, — сказал я ему, взял книгу и лег на диван, а он подсел ко мне и смотрит мне прямо в глаза, чего я терпеть не могу. Ну, я и попросил его оставить меня в покое».
Под именем «Восприимчивой Всесторонней Натуры» в повести, как мне кажется, выведен Василий Петрович Б о т к и н, самый близкий из всех друзей Белинского, — настолько известный читателям, что о нем распространяться излишне. Его отношения к Некрасову освещены в статьях В. Максимова-Евгеньева «Н. А. Некрасов и люди 40-х гг.» 51 и в тех материалах, которые недавно опубликованы Н. Н. Розановым в «Печати и Революции» (1928).
Несомненно, что упоминаемый в повести надменный журналист Томашевский есть Андрей Андреевич К р а е в с к и й, редактор «Отечественных записок»: в нескольких строках верно схвачена его манера держаться с людьми. Нужно помнить, что журналистами назывались в то время не сотрудники газет, а редакторы-издатели журналов.
Теперь, когда у читателя есть некоторый ключ к этой повести, нам остается выяснить, в каком приблизительно году она была написана. Так как в ней тон обличительный, и все деятели 40-х годов (за исключением Белинского) изображены в беспощадно-сатирическом виде, то можно думать, что она писалась в то время, когда Некрасов, сойдясь с Чернышевским и Добролюбовым, порвал старые кровные связи с представителями предыдущей эпохи — и по-новому, новыми глазами, взглянул на своих прежних соратников; в знаменитой распре отцов и детей он, единственный из всей плеяды Белинского, перешел на сторону последних и решил громко осудить все то, за что он так возненавидел «отцов».
Если это так, то повесть не могла быть написана ранее 1861 года: лишь к этому времени определилось вполне, что люди сороковых годов — враги нового поколения, между ними произошел открытый разрыв, и неизбежность борьбы стала явной для всех. Можно себе представить, как эта обличительная повесть была бы кстати в ту пору на страницах некрасовского «Современника».
Некрасов был слишком живой человек, чтобы писать мемуары. В летописцы он не годился. Его повесть не мемуары, а боевая атака. Этого не нужно забывать.
В разрыве Некрасова с отживающим поколением Белинского сказался его гениальный общественный инстинкт: вернее всех учуял он волю истории — и в своем «Свистке», в «Современнике» открыл непрерывный огонь против прекраснодушных либералов-отцов, которые сделались так ненавистны демократическому поколению детей. Он понял, что во имя грядущей свободы нужно свергнуть былые кумиры, порожденные д в о р я н с к и м и г н е з д а м и, и, в подмогу статьям Антоновича, Чернышевского, стишкам Лилиеншвагера и прочих, выступил с этой обличительной повестью, а так как у поколения «отцов» был один амулет, одно магическое слово: «кружок Белинского», «плеяда Белинского», — Некрасов и повел свою атаку именно против этой плеяды.
Такова была его боевая задача, давно уже упраздненная временем, но тогда насущная, исторически-нужная. Теперь, издали, мы хорошо понимаем, какая это кособокая повесть, пристрастная, нарочито сгущенная, и сколь многое в ней подтасовано, — взять хотя бы характеристику Анненкова или Ив. Ив. Панаева.
Но Некрасов и не гнался за беспристрастием. Ему, для его полемических целей, нужно было во что бы ни стало отнять у «отцов» их великое право гордиться своей прикосновенностью к Белинскому, погасить осеняющий их ореол эпохи Белинского, и он с обычной своей журналистской умелостью блистательно выполнил эту задачу.
Его повесть, развенчивающая всевозможных Кирсановых, должна была прийтись по вкусу Базаровым, для которых она писалась. Появись эта повесть в печати, враги Некрасова увидели бы в ней заискивание перед молодым поколением и пасквиль на героическую интеллигенцию сороковых годов. Но в о с н о в н о м Некрасов был прав: та трудовая, разночинная, аскетически-настроенная среда, которую создали шестидесятые годы, была в бытовом отношении, несмотря на все свои недостатки, выше праздной и растленной дворянской среды.
Кроме того, не нужно забывать, что, помимо побуждений общественно-политического характера, Некрасовым руководила и личная неприязнь ко многим членам кружка Белинского. В ту пору Некрасов уже успел поссориться с Герценом, Огаревым, Боткиным, Кетчером, Тургеневым — со всеми близкими к Белинскому людьми, и это тоже не могло не отразиться на его полемической повести…
Точно так же нельзя считать беспристрастной исторической истиной то, что Некрасов пишет о товарище своих юношеских лет — Достоевском.
Здесь тоже полемика, тоже тенденциозное освещение «врага». На самом деле отношения Некрасова к Достоевскому были гораздо сложнее, что и сказалось впоследствии, в семидесятых годах, когда Некрасов пригласил его сотрудничать в своем радикальном журнале.
IX
Положение молодого Достоевского среди тех, кого в первое время он так доверчиво называл «наши», было мучительное. Четыре года эти люди травили его. То, что было лучшего в этом кружке — идейное кипение Белинского, Кавелина, Герцена — было Достоевскому внутренне чуждо, и лишь худшей, лишь самой темной своей стороной обернулась к нему эта плеяда. К сожалению, в тех главах некрасовской повести, которые дошли до нас, об этой травле не говорится ни слова, но достаточно и прочитанных глав, чтобы понять, как была она жестока. Нам показаны жертва и ее палачи, и мы предчувствуем, какова будет казнь.
Хуже всего было то, что, как известно из других материалов, еще не попавших в печать, Достоевский был в ту пору влюблен в жену Панаева, подругу Некрасова, Авдотью Яковлевну.
Перед этой женщиной его мучили больше всего. Удивительно, до чего этот жестокий роман был в духе самого Достоевского. Так и кажется, что читаешь о нем на страницах «Игрока» или «Подростка». Каждый понедельник Языков, Григорович, Тургенев, сидя за чайным столом у Панаевой, систематически трунили над влюбленным, вызывая его на забавные выходки, делая его шутом в глазах любимой.
Тогда же, или несколько раньше, случился другой эпизод, тоже недостаточно известный.
Какая-то великосветская белокурая барыня, плененная внезапной славой автора «Бедных людей», пожелала, чтобы он был представлен ей. Но золотые чертоги, озаренные свечами и карселями, так смутили молодого литературного льва, что, когда он очутился среди бриллиантовых дам и был, наконец, подведен к ослепительной барыне, встретившей его каким-то комплиментом, он побледнел, зашатался, и с ним сделался не то обморок, не то — хуже — припадок падучей. Блондинка, должно быть, испугалась, а Достоевского вынесли в заднюю комнату, облили одеколоном, откачали, и, конечно, он уже не вернулся в золотые чертоги, а, как оплеванный, кинулся прочь, чувствуя, что навеки погиб. Казалось бы, можно ли смеяться над обмороком, однако, даже великие наши писатели не побрезгали посмеяться над ним. Существует обветшалый листок, написанный рукою Некрасова, с поправками, сделанными рукою Тургенева, где, в виде послания к «юному прыщу» Достоевскому, этот обморок изображается так:
…когда на раут светский, Перед сонмище князей, Ставши мифом и вопросом, Пал чухонскою звездой И моргнул курносым носом Перед русой красотой, — Как трагически-недвижно Ты смотрел на сей предмет И чуть-чуть скоропостижно Не погиб во цвете лет.
Уже то, что Некрасов и Тургенев могли эти стишки написать, свидетельствует, как прав был Некрасов, обличая, хоть и задним числом, недобрые нравы тогдашней литературной среды.
Стишки эти были известны в печати и ранее, но оставались для всех непонятными 52 . Только теперь, через 70 лет, мы можем расшифровать их и видим, что это насмешка над обмороком, злая издевка над тем, над чем еще никто не издевался. Нам посчастливилось найти в «Собрании сочинений» Панаева один всеми забытый рассказ, где с большим злорадством излагается описанное в этих стишках происшествие. Заглавие рассказа «Литературные кумиры, дилетанты и прочие» 53 . Он напечатан в пятом томе сочинений Панаева, в «Очерках из петербургской жизни». Удивительно, что никто из биографов Достоевского не заметил этого рассказа и не воспользовался им для истолкования того эпизода, о котором говорится в вышеприведенных стишках. А между тем этот рассказ драгоценен. Благодаря ему, становятся понятны многие темные намеки стихов. Мы начинаем догадываться, о какой р у с о й к р а с о т е говорят эти стихи, на какую с к о р о п о с т и ж н у ю г и б е л ь они намекают. Кроме того, в них отлично отразился тот высокомерный и насмешливый тон, с которым относились к Достоевскому его вчерашние поклонники.
«…За неимением настоящих героев, — пишет Панаев, — я поклонялся кумирчикам, которые созидались людьми мне близкими, которым я верил и которых уважал. Мы ставили наших кумирчиков на пьедестал и поклонялись им с искренним энтузиазмом. Одного, произведенного таким образом в кумиры, курениями и поклонением перед ним мы чуть было даже не свели с ума. Этому кумирчику посчастливилось более, нежели другому: его мы носили на руках по городским стогнам… Об нем мы протрубили везде, и на площадях и в салонах. Одна барышня с пушистыми пуклями и блестящим именем, белокурая и стройная, пожелала его видеть, наслышавшись об нем, и наш кумирчик был поднесен к ней, и подносивший его говорил ей с восторгом: «Вот он! смотрите! вот он!» Барышня с пушистыми локонами изящно пошевелила своими маленькими губками, которые она беспрестанно обсасывала своим маленьким язычком для придания им свежести, и хотела отпустить нашему кумирчику прелестный комплимент… как вдруг он побледнел и зашатался. Его вынесли в заднюю комнату и облили одеколоном. Он очнулся, но уже не входил в салон, где сидела барышня с пушистыми локонами, ярко освещенная светом карселей и свеч»…
Дальше Панаев рассказывает, будто великосветская дева стала являться Достоевскому в мечтах и повторяла: «ты гений, ты мой, я твоя!» — и манила его в полутьму будуара, к каким-то роскошным кушеткам, а потом исчезала, и бледный лунатик, пробудившись от грез, озираясь, снова видел себя на чердаке, на жестком облезлом диванчике, и, закрывая руками лицо, рыдал и вопил от отчаяния.
Этот пасквиль был напечатан при жизни Достоевского. Каково было автору «Бедных людей» читать такие оскорбительные строки! Из записной книжки Д. В. Григоровича, отрывки которой были напечатаны в «Ниве», мы знаем, что «барышня с пушистыми пуклями» была тогдашняя красавица Сенявина и что Достоевский был представлен ей на вечере у Виельгорских 54 в начале 1846 года.
— «С этих пор, — продолжает Панаев, — наш маленький гений сделался невыносим: он ни за что не хотел ходить сам по земле и по тротуару, а непременно требовал, чтобы мы его носили на руках и поднимали как можно выше, чтобы его все видели; он беспрестанно злился на нас и кричал: «выше! выше!» У нас совсем затекали руки, до нельзя поднятые кверху, а он все злился и все кричал «выше!»
Кончается пасквиль Панаева так:
— «Кумирчик наш стал совсем заговариваться и вскоре был низвергнут нами с пьедестала и совсем забыт… Бедный! Мы погубили его, мы сделали его смешным!»
О ком это писано? О Достоевском! «Достоевский забыт!» И кто это пишет? Панаев, которого так прочно забыли, словно его и не было на свете! О, как изумился бы Панаев, если бы мог хоть на миг воскреснуть из своей забытой могилы и увидеть, как во всем мире прославлен этот смешной Достоевский!
Когда в Европе говорят о России, там первое же слово: «Достоевский», и весело читать в нечитаемой книге, как какая-то комаришка жужжит:
— Я свергла его с пьедестала. Я погубила его.
Что рассказ Панаева относится именно к Достоевскому, видно хотя бы из того, что в этом рассказе приводится цитата из стихов, написанных о Достоевском Некрасовым. На странице шестой читаем:
«Кумирчик наш потребовал, чтобы его статью напечатали непременно в начале или конце книги, чтобы она бросилась в глаза всем и была, не в пример другим, обведена золотым бордюром или каймою. Издатель на все согласился и запел, потрепав маленького гения по плечу:
Ты доволен будешь мною: Поступлю я, как подлец, Обведу тебя каймою, Помещу тебя в конец.
Принято осуждать Достоевского за его карикатуру на Тургенева в «Бесах»; но забывают, что Тургенев, задолго до появления «Бесов», был автором карикатуры на Достоевского, осмеяв — совместно с Некрасовым — его наружность и его болезнь.
Порицая «комаришек», мы отнюдь не хотим тем самым опорочить «плеяду Белинского». В наших комментариях к новонайденной некрасовской повести мы часто указывали на пристрастность многих ее характеристик и отзывов, относящихся к плеяде Белинского, и, как могли, защищали многих деятелей этой плеяды, от нападок Некрасова.
Но нужно же признать вместе с ним, что этот гуманный кружок имел немало отрицательных черт и что не один Достоевский виноват в своем расхождении с Тургеневым, Панаевым, Боткиным…
Рукопись Некрасова занимает 37 страниц большого формата. Это черновик, еще не готовый к печати. На полях много дополнений и вставок. Страницы не нумерованы, заглавия нет. Нет ни первых, ни последних страниц.
Года через три после того как мы обнародовали эту рукопись, один из рецензентов, покойный Мих. Лемке, с непонятным злорадством заявил, что ему известна вышедшая в Перми литографированная тетрадка под заглавием «Как я велик!», где вся эта повесть воспроизводится, будто бы, полностью. К сожалению, ни в Академии Наук, ни в Государственной Публичной Библиотеке этой тетрадки нет. Никому из библиографов, к которым мы обращались за справкой, она неизвестна.
Если рецензент не ошибся и в Перми действительно есть такая тетрадка, пора бы напечатать ее. Грешно держать под спудом столь ценный историко-литературный материал.
Корней Чуковский
1 П. В. Анненков. «Литературные воспоминания». П. 1909, стр. 290.
2 И. И. Панаев. «Литературные воспоминания». П. 1888, стр. 312. — Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского. П. 1906, т. XI, стр. 30.
3 И. И. Панаев. Полное собрание сочинений. П. 1889, т. V, стр. 4.
4 «Это бессердечный мелкий сплетник и лгун», — писал позже Тургенев о Григоровиче. «Письма И. С. Тургенева к графине Ламберт». М. 1915, стр. 104-107. Таковы же отзывы Панаевой, Некрасова, Гончарова и др.
5 Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского. П. 1906, т. XI, стр. 30 и 31.
6 Полное собрание сочинений И. С. Тургенева. П. 1898, т. XII, стр. 48 — 49.
7 Биография и письма Ф. М. Достоевского. П. 1883. Письма. Стр. 39.
8 Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского. П. 1883. Письма. Стр. 39, 41 и 42.
9 Достоевский ошибся: Тургенев терпел в ту пору большую нужду. В статье «Молодость Тургенева» Анненков говорит, что в сороковых годах до ноября 1850 года «Тургенев представлял из себя какое-то подобие гордого нищего», что даже на службу он поступил «гонимый нуждою».
10 «Письма Достоевского», etc., стр. 33, 36.
11 Об этой черной рамке, которой Достоевский будто бы требовал для «Бедных людей», создалась целая литература. О ней писали и Григорович, и Анненков, и Авдотья Панаева, и Панаев. Панаев даже превратил ее в золотую. Должно быть, что-то такое было, если все, словно сговорившись, вспоминают одно и то же.
12 «Литературные воспоминания» П. В.Анненкова, 1909, стр.479 — 480.
13 Полное собр. соч. Д. В. Григоровича, 1896, стр. 334.
14 Авдотья Панаева. «Воспоминания». Л. 1928, стр. 199.
15 Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, 1883. Письма, стр. 58.
16 Воспоминания Авдотьи Панаевой. Л. 1928, стр. 245.
17 Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского. Том первый. Письма. 1883, стр. 58.
18 В. Г. Белинский. Письма. 1914, том III, стр. 176, 180, 286, 288, 296, 297, 337 и след.
19 В. Г. Белинский. «Собр. сочинений». 1919, том III, стр. 999.
20 В настоящее время рукопись хранится в Пушкинском доме Академии Наук.
21 На Малой Морской, возле Невского.
22 Белинский писал в своей первой — восторженной — статье о Достоевском: «Автор «Д в о й н и к а» еще не приобрел себе такта, меры и гармонии, и оттого не совсем безосновательно многие упрекают в растянутости даже и «Б е д н ы х л ю д е й». Если что можно счесть в «Д в о й н и к е» растянутостью, так это частое и местами вовсе не нужное повторение одних и тех же фраз». Во втором отзыве о «Б е д н ы х л ю д я х» Белинский писал: «Почти все единогласно нашли в «Б е д н ы х л ю д я х» Достоевского способность утомлять читателя, даже восхищая его, и приписали это свойство одни — растянутости, другие — неумеренной плодовитости. Действительно, нельзя не согласиться, что если бы «Б е д н ы е л ю д и» явились хоть десятою долею в меньшем объеме, и автор имел бы предусмотрительность очистить их от излишних повторений одних и тех же фраз и слов, — это произведение явилось бы безукоризненно художественным» (В. Г. Белинский. Собрание соч., 1919, том III, стр. 558, 778).
23 Собрание стихотворений Некрасова. Л. 1928, стр. 27.
24 Там же. Стр. 33.
25 «Современник», 1913, январь. Письма Некрасова.
26 «Голос Минувшего». 1915, ХI.
27 В. Г. Белинский. «Письма». П. 1914.
28 А. Н. Пыпин. «Н. А. Некрасов». П. 1905, стр. 12.
29 П. М. Ковалевский. «Стихи и воспоминания». П. 1912, стр. 281.
30 Такие параллельные места в некрасовский повести и в мемуарах Авдотьи Панаевой наводят на мысль, что Панаева была знакома с рукописью этой повести.
31 «Литературные воспоминания» П. В. Анненкова. П. 1909, стр. 507.
32 «Современник», 1857, март. Заметки о журналах, стр. 200. Этот преувеличенный отзыв написан, несомненно, в благодарность за услугу, только что оказанную Анненковым Некрасову в связи с цензурными неприятностями, грозившими поэту за напечатание «Поэта и гражданина». «П. В. Анненков и его друзья». П. 1892, стр. 635.
33 П. М. Ковалевский. «Стихи и воспоминания». П. 1912, стр. 282 — 283. Рекомендуем читателям эту превосходную книгу: в ней много юмору, жизни и красок, а между тем она прошла незамеченной. Интересно сопоставить ее с романом того же автора «Итоги жизни», напечатанным (частично) в «Вестнике Европы» в 1883 году. Там есть немало страниц, дополняющих «Воспоминания».
34 Ив. Ив. Панаев. «Литературные воспоминания». П. 1888, стр. 110.
35 А. Фет. «Мои воспоминания». Часть I. М. 1890, стр. 134.
36 А. Ф. Кони «За последние годы». П. 1898, стр. 167.
37 О М. А. Языкове см. ст. «Шелгунов в Калуге» в «Голосе Минувшего», 1915, XI; примечание Б. Модзалевского к статье «Из переписки Гончарова», Временник Пушкинского дома, 1914, стр. 97 — 98, 100 — 102; примечание Б. Модзалевского к «Трем письмам Тургенева» в «Невском альманахе», выпуск второй. Петр. 1917, стр. 43 — 47. «Неизданные письма Тургенева» с объяснениями Б. Л. Модзалевского в «Тургеневском сборнике». 1921, стр. 197 — 202.
38 Эти строки приписывались Тургеневу, но позднейшие исследователи, в том числе и М. О. Гершензон, утверждают, что сам Тургенев назвал автором «Попа» М. Н. Лонгинова («Русские Пропилеи», М. 1916, том 3, VI). Это не так: Тургенев в письме неправильно называет «Попом» поэму Лонгинова «Отец П…ий». А поэма Тургенева называлась прямо «Поп».
39 А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем. П. 1915, II, 432; III, 240.
40 В. Г. Белинский. Письма. П. 1914, стр. 134.
41 Там же, стр. 58.
42 Там же, стр. 17.
43 А. Фет «Мои воспоминания». Часть I. М. 1890, стр. 133.
44 Первое собрание писем И. С. Тургенева, П. 1884, стр. 109 — 110.
45 «Тургеневский сборник», П. 1915, стр. 42.
46 См. В. Г. Белинский. «Письма». П. 1914, III, стр. 171, 172. Не нужно смешивать двух разных Комаровых, с которыми был близок Белинский: Александра Сергеевича и Александра Александровича. Только первого из них, в отличие от второго, Белинский называл Комаришкой. Второго же весьма уважал, как полезного и дельного труженика на педагогическом поприще. Между тем даже редактор «Писем» Белинского Евг. Ляцкий с м е ш и в а л э т и х д в у х л ю д е й и все то злое, что Белинский говорит о первом, взвалил на ни в чем неповинного (там же, стр. 463). Евг. Ляцкий забыл, что еще в воспоминаниях Панаева сказано, что А. С. Комаров, профессор института путей сообщения, был двоюродным братом А. А. Комарова и что отношения с Белинским у обоих были разные (И. И. Панаев. «Литературные воспоминания». П. 1888, стр. 272 и 308). Панаев очень презирал Комаришку. В 1856 году он писал своему приятелю В. Боткину: «А «Отечественные Записки!» Это просто ужасно. Просмотри сентябрь из любопытства… Статьи о бирже парижской читать нет возможности. Они принадлежат остроумному перу Комаришки и подписываются экс.-и. (т.е. экс-инженер)». «Гол. Мин.» 1923, № 3, стр. 76. См. также «Соврем.» 1866, ?Х, 145 — 146.
47 «Современник», 1861, Х. стр. 68 — 70.
48 А. И. Герцен. «Полное собрание сочинений». Т. ХIII. П. 1919, стр. 204 — 233.
49 «Голос минувшего», 1916, 9, стр. 186 — 187.
50 И. И. Панаев. «Литературные воспоминания». П. 1888, стр. 274.
51 «Голос минувшего», 1916, кн. 8 и 9.
52 См. Анненков. «Литерат. Воспоминания», П. 1909, т. III, 139. — К. Леонтьев. Собр. соч. IX, 14. — «Нов. Bp.» 4 апр. 1880 г., 1473. — «Письма Тургенева к Герцену», изд. Драгоманова, Женева, 1892 г. — «Архив Стасюлевича», III, 384. — «Нива», «Ежемесячные литературные приложения», 1901, XI. — «Литерат. Вестник» 1903, V.
53 Этот рассказ представляет собою отрывок из «Заметок Нового Поэта о петербургской жизни», напечатанных в «Современнике» 1855 г., т. 54, стр. 235 и след.
54 «Ежемесячные литературные приложения» к «Ниве», № 11, 1901, 392 — 4.