«На мосту стоит девочка, еще молодая, уже старуха. »

На мосту стоит девочка, еще молодая, уже старуха, ноготки, каблучки, колечко продето в ухо, ветер ее покачивает, словно лодчонку, теребит рукава, парусиновую юбчонку. У нее под ногами – застывшая кровь цемента, под бетоном – автомобилей цветная лента, выхлопные метафоры: жизнь – скоростная трасса цвета лобового стекла, неживой пластмассы, запаха коньяка и воды из Кельна, интонаций без вариаций – от «смирно» к «вольно», там живут на святой воде, ячмене и яде, уплотняют ряды, равняясь, как на параде, рассчитываются по одному, поднимают флаги – лоскуты невоспламеняющейся бумаги, справа кричат «война», воздвигают стены из картона, соломы, льна, полиэтилена, а слева ложатся спать, покрывают мили, смотрят сны про то, как мы победили.

У старушки-девочки дрянью полны карманы: горсть таблеток, мелочь, нечищеные каштаны, пузырек с настойкой, ключи, нашатырь и вата, письмецо без марки и даже без адресата. А вокруг нее пританцовывает, резвится ветер, говорит, и тебе есть место на этом свете – для родного хлева, гнезда, своего насеста, а она стоит на мосту – и ни шагу с места. Он поет, что рассеет воздух копченый, мглистый, что внизу заждались священники и туристы, наготове линзы, камеры, фотовспышки, накладные ресницы и выбритые подмышки. Озирается, осыпается, ветру верит, ищет дверь в стене – где еще могут быть двери? Ну, глоток, ну шажок, ну рывок, остальное – титры: поскользнется ли, обернется ли, долетит ли? И она растворяется в теплом, густом тумане, рассыпая по ветру скарб из дыры в кармане.

*** У нее походка Ариадны, Пенелопин терпеливый взгляд, Эвридикин, будь она неладна, Поворот в грядущее «назад».

А в руках посверкивают спицы, Шерстяной клубок пронзила ось, Будто бы лицо самоубийцы От догадки светом занялось.

Прожит день вчерашний, да и был ли? Замерзает на ветру белье, Однодневок скомканные крылья Нежно подбирает острие.

И не разглядеть на расстояньи, Протыкала или же ткала – Эти перепонки барабаньи, Эту скатерть с грязного стола.

Капюшон легко и домотканно Скулы скрыл, коса наперевес – И она является нежданно, Как любовь, как чудо из чудес.

*** Каблуков и щебня тугой офсет, Дождевая влага в резине стелек… Я смотрю, как ее раздевает свет, Отделяя пуговки от петелек.

Даже ветер нынче, как мед, липуч, Под его мотивы – ясней улики, От стены отпрянув, фонарный луч Разбивается на черепки и блики.

Мы всю ночь глядим не смыкая глаз, И соседи справа, и их ребенок, Как, топорщась, рвется ее атлас, Предсказуемо – там, где особо тонок.

Оголяет колено, живот, плечо, Полновесно небо и ветер – встречный, И нагрудный поблескивает значок, Нависающий, колкий, пятиконечный.

Оседает щебень в сырой песок, Колокольчик вздрагивает над дверью, Многоцветный флюгерный петушок, Повернувшись к северу, чистит перья.

А наутро будут жильцы в окне Наблюдать, осклабившись изумленно, Как родная улица льнет к стене, Окликая каждого поименно.

*** Говорят, зима – это лекарь, врачует зренье, Терапия светом: не вылечит, так залечит. Наберись, дружок, до февраля терпенья, А весной не важно, кого отпевает кречет.

Говорить не нужно – смотреть, ослепляться, снежить, Сапогом взрыхляя нетающие настилы. По лесам-болотам попряталась злая нежить, И не кажет носа, и дышит уже вполсилы.

На ветру дрожит ледяной колокольчик света, Покрывает поле – от края до края – дрожью. Облучая, свет поучает: вот это, это, Что считалось правдой, теперь оказалось ложью.

Так ныряй смелей в кружевное ее убранство, Шевели хвостом, разрезай перьевые глыбы, И за это вечное, млечное постоянство Выдыхай в мороз неразборчивое «спасибо».

Полегли в сугробах скомканные ветрила, По-хозяйски ветер захлопнул резные дверцы. И у той, которая в сердце тебя носила, На поверку вовсе не оказалось сердца.

*** Нынче ветер жесток и остер, Многокрыло январское вече – Привокзальный шумит контролер, Припортовый бушует диспетчер.

Нынче небо до самых краев Наполняется липкой водицей, Безбилетно шумит воронье, Расправляет крыла проводница.

Пропетляет впотьмах колея Да скукожатся рельсы косые. Век учись – «оставаться нельзя Улетать» – проставлять запятые.

Каждой птице положен приют И покой наднебесного сорта, А потом – обещают салют Над просторами аэропорта.

Завтра новый взойдет сердолик, Полумесяц, всплывающий в кадке. Что же медлит суровый старик В на глаза нахлобученной шапке?

Он застыл посреди мелюзги В неподвижно-стоической позе – То ли сердце ушло в сапоги, То ли окаменел на морозе.

Старец Время стоит у дверей, Как захид, погруженный в аскезу, Чтоб последний из всех снегирей Досвистел, наконец, Марсельезу.

*** Как придут за мной двое стражников – серый волк Да овца в доспехах – таких легион, не полк, Силой мечены, страхом вскормлены впрок и толк, Ибо видят смысл и исполняют долг.

Проведут меня за домами, где бьет ручей, Здесь я был любим, был отвержен и был ничей. А на лобном месте по-царски сидит Кащей, На одной из главных, наряженных площадей.

Под плащом Кащея стальная блестит коса, По волне идет свекольная полоса, Но не скорбь – любовь – выдыхается в паруса, Расщепляя гул на отдельные голоса:

Так – шутам гороховым! Судьба у них такова! Поделом Иванушке, не помнящему родства! Не пришита намертво непреклонная голова, Бубенцы колпачные покатятся на «раз-два».

На кривых подмостках – покатее крыш земля, Оступись и – вниз, колокольчиками звеня. Но тому, кто в спину подталкивает, кляня, Повторю чужое – в два слова: «Прости меня».

Вожделеют бури, а небо сулит покой – Кто там сверху смотрит на них с неземной тоской? Как от света щурясь, царек шевелит рукой Над волной кипящей, горбатой волной людской.

Как пойдут ко дну неподъемные якоря, Так уже к утру позабудут меня друзья. Усмехнется палач, привычно с плеча рубя: «Правда твоя. И неправда – тоже твоя».

*** Мне битое стекло и угольки Поочередно обжигали нёбо, Чтоб, запинаясь, вспоминала, чтобы Жила на расстоянии руки.

Не сотрясала воздух кулаком, Лишь, стачивая черный карандашик, Твердила: мы похожи – я из ваших! – Разрезом глаз и грешным языком.

Единой пуповиной – так родня Тебе чужда, чем ближе – тем чужее, Так лампочкам сворачивают шеи В нетерпеливом поиске огня.

Я правила случайные слова На неизбежные, не разгибая спину, Чтоб вместе золотую середину Качали, засучивши рукава.

Но в люльке – искаженное лицо, Бесформенная полуправда, словно Полвзгляда не хватило, полуслова – И снова размыкается кольцо.

Я бормочу: ату меня, ату, Без целого не пострадает вычет. И тихо так, что голуби курлычут В давно несуществующем саду.

*** Это море северно-тяжело, Облака на нем – как в полях стога, Его тело – небьющееся стекло, Канифолью крашены берега.

Может, это оптический злой обман, И реальность искажена в стекле, Но я вижу, как медленный караван По воде проходит, как по земле.

Я опять чужая, куда ни глянь, И кого здесь за руку ни схвати, Водяные демоны, синь и склянь, Поднимаются на моем пути.

Я черчу чертят на сыром песке, Кударинской степи означив даль, И послушно замер в моей руке Приручённый карликовый глухарь.

То ли чайки с моря взимают дань, Собираясь стайками у буйка, То ли птичий экстренный шуудан* Мне приносит письма издалека.

Маслянистой пленкой ложится свет, В нем густая плавится бирюза… Мир – что фокусник, то он есть, то нет, Хитро щурит семечками глаза.

Водит ветер вилами по воде, Задыхаясь, волны глотают высь, Словно девочка из Улан-Удэ Здесь нечаянно пролила кумыс.

*** Человек без прошлого лежит на спине, Веки опущены, взгляд – вовне: Позывное мигание в потолок. Сверху-снизу – небесный, морской ли бог? – Как пятно на карте, нераспознаваем. Человек – это остров – необитаем.

Человек без любви шевелит рукой, А под ней река говорит с рекой, Обжигает ладонь меловой песок, На рассветном небе горит восток, Но и тот исчезнет в завесе туч. Человек – это зверь – живуч.

Человек без будущего зажигает маяк, Никого вокруг, чтоб сказать – дурак, Твой огонь не разбудит того, кто спит, Потолок над тобой – монолит, гранит, И стучать в него – что воду толочь, Человек потерянный, бестолочь.

Человек плывет мимо белых врат, Окаянный остров, треклят, заклят, Жжет последний уголь и керосин Под морской баюкающий клавесин, Прикрывает последний клочок спиной. Человек – это суша, Ной!

Человек без имени плывет налегке, Только мысль о потопленном материке Прожигает от головы до ступни, Только чайки клекочут над ним: распни! Но некого ни распять, ни обнять. Человек – это пустая пядь.

Человек вне времени, посмотри, Сколько мертвой зелени – вне земли: Прорастают водоросли сквозь грудь, В глотке илова вызревает муть, Пресноватая в жилах течет вода – Человек, гореть тебе от стыда!

Человек без корней ощущает спиной Иллюзорную близость с былой страной, Что, однажды сгинув, не родилась, У ворот осела, стопталась в грязь… Но не гаснет огненный окоем – Человек – этот свет в проем.

*** На огромной карте, как волос, она тонка: Моя родина – это извилистая река, Я живу на ее натянутой тетиве, В своевольном русле, негреющем рукаве.

А по швам пролегает глинистый известняк, Золотой песок, оседая под ним, обмяк, Не летают птицы, темно, и который год Ничего живого вдоль берега не растет.

Надо мной роятся розовые мальки, Их сачками черпали бравые рыбаки, Но однажды лодка дала роковую течь, И с тех пор затихла в округе живая речь.

Это раньше, раньше впадала река туда, Где от рыбьей крови соленой была вода, И двоилось небо, и плавила бирюза Два огромных солнца – как рыбьи мои глаза.

Я живу на самой отчаянной глубине, Даже редкий камень не долетит ко мне, А беззвучно канет в подземных ее путях, В темноте излучин, протершихся на локтях.

Обо мне не знает ни мель, ни сама река – О пустых потугах шершавого плавника Дотянуться, сгинуть, доплыть до такого дна, Где в пробитой лодке морская звезда видна.